Однако совсем скоро он вновь вынужден был спуститься в свою лабораторию, где уже выросла непомерная груда дешевого металла. Герцог, одержимый Мамоной[99] и напрочь забывший о страсти к алхимии, требовал немедленно превратить все это сырье в золото и направить в казну. Мюлленфельс тянул время, ссылаясь на неподходящее расположение небесных тел, однако день, когда заветное содержимое сосуда, присвоенного герцогом, иссякнет, несмотря на все отговорки алхимика, неумолимо приближался. Он был ослеплен обещанными почестями и богатствами, но настоящим сокровищем по-прежнему оставалась жизнь, а единственным спасением – побег из вюртембергских земель. Каким же глупцом он был, трижды слепцом, не сохранив сокровища, обещавшего счастье и богатство на всю оставшуюся жизнь, и не покинув пределы Вюртемберга с отобранным у Сендзивоя даром! Недалекое тщеславие, слепое честолюбие и безнадежное желание отомстить повели его, как орда злых демонов, обратно в львиное логово в Штутгарте. Вдруг дань и поклоны слуг и придворных показались ему нелепыми. Чем меньше он лелеял надежду как-то вырваться из златых оков, тем заманчивее ему казалась жизнь тихого мещанина, спокойно идущего по жизни с неприметным серым порошком в закромах – источником верного дохода. Все золото, что он получал, неукоснительно поглощала ненасытная казна герцога Фридриха, а ему не оставалось ничего, кроме чести и смехотворной славы за то, что он якобы получил чудо-реагент, не суливший ему самому и крупицы золота. Мюлленфельсу казалось гиблым делом тратить то короткое время, еще отпущенное ему, на поиски непостижимого способа воспроизведения загадочного вещества. Когда он сидел в одиночестве, в своих мыслях, его широкая и сильная фигура прогибалась под тяжестью рока – и он становился похожим на уставшего старика.
Как раз в очередную такую минуту безропотной задумчивости дверь лаборатории вдруг распахнулась, и к нему вошел герцог – в полном вооружении, со шпагой на боку и маршальским жезлом в руках, а за ним ввалилась, бряцая доспехами, толпа его охранников. Он приблизился к дрожащему алхимику и рукой подал знак кому-то, ждущему за порогом лаборатории. Медленной поступью из коридора вышел заплечных дел мастер в красной накидке с капюшоном. Следующим жестом Фридрих приказал закрыть дверь лаборатории. Затем он, не произнося ни слова, достал из кармана письмо и раскрыл его. В яростном взоре господина Мюлленфельс лицезрел крушение всех его надежд и ныне неотвратимый конец жизни.
– Вот, прочтите, – коротко сказал герцог, чуть не швырнув написанное в лицо своему верному адепту. Затем он скрестил руки на груди и стал ждать. Никто из собравшихся в лаборатории не осмеливался пошевелиться. Слышен был только шорох бумаги в дрожащих руках внезапного обвиняемого, чье лицо заливала мертвенная бледность.
Это было рукописное письмо Михала Сендзивоя из Страсбурга герцогу Фридриху Вюртембергскому. В нем подробно рассказывалось о мерзком покушении на алхимика со стороны Мюлленфельса. Поляк требовал справедливости как для себя самого, бесчестно ограбленного в шварцвальдском лесу, так и для герцога, обманутого подчиненным.
– Что вы можете на это ответить? – прервал Фридрих неловкое молчание. – С этой минуты, герр Хитрый Лис, не надейтесь спастись: из замка вам никуда не улизнуть. Этот испуганный взгляд красноречивее любого признания. Так вот откуда эти проволочки, все эти оправдания, писанные в звездах и прочих астрономических телах! Вы никогда не были адептом – более того, полагаю, никогда даже не пытались искать формулу преображения в золото. Вы – всего-то презренный вор, оскверняющий своим существованием твердь под своими ногами. Где все то, что по праву принадлежит благородному поляку, оклеветанному при моем дворе? Немедленно отдайте мне сокровище, недостойное ваших рук. Немедленно, говорю же!..
Несчастный Игнатий Мюллер пал к ногам господина, но Фридрих оттолкнул его.
– Вы прогнали истинного посвященного, магистра королевской науки! Ваша зависть и ваша подлая безнравственность лишили мой дом славы обители мудрости, покровителя тайного знания. Будьте покорны, я устрою вам достойную, справедливую кару! Последний раз спрашиваю: где вы спрятали все, что осталось?..
Напрасно Мюлленфельс убеждал герцога, что уже отдал все, отнятое у адепта-поляка.
– Хотите, чтобы я поверил, – цедил с недоброй усмешкой Фридрих, – что это все? Вам бы устыдиться: я-то прекрасно знаю, сколько
