– Небывалые казусы у нас сегодня еще впереди, о да, – щебечет миленький с виду инкруаябль в горностаевой шубе и прижимает к себе свою мервейезу[105]. – Душка, я заметил, что ты танцевала тарантеллу с тем Пьеро – это и был граф де Фааст, будущий Джинн! Так вот, когда я попросил его объясниться, зачем он увел тебя у меня, он многое мне доверил – и простились мы чуть ли не друзьями. Знай же, марионетки в представлении доктора будут жутко неприятные – но только для тех, кто не разбирается в искусстве, ха-ха! И даже был заказан по телефону слон из Гамбурга… об этом позаботился сам доктор! Ах, да ты совсем меня не слушаешь, чертовка! – Кавалер сердито бросает руку дамы и твердо шагает к толпе других дам.
Через широкие боковые двери в празднично убранный зал из соседних помещений наплывают все новые маски, беспорядочно сбиваются в группу посередине, мельтешат и перебрасываются звонкими словечками, словно в каком-то человеческом калейдоскопе. Кто-то предпочитает отойти к стенам – и теперь восторженно таращится на изумительные фрески в стиле Гирландайо[106], которые, поднимаясь до самого синего, усыпанного звездами потолка, окаймляют весь зал некой сказочной панорамой.
Зал похож на сверкающий переливами остров жизни, омываемый волнами пестрых фантазий, проснувшихся когда-то в радостно бьющихся сердцах художников – и звучащих теперь, проще, грубее и доходчивее, в суетливых душонках сегодняшнего дня. Обслуга на серебряных подносах разносит освежающие напитки, шербет и вино. Вносят стулья, ставят в ниши под окнами…
С шорохом расходятся стены-боковушки, и из темноты медленно выкатывают сцену: ее красно-бурые, подсвеченные желтым рамы защемлены меж белых декораций, похожих на ряды сталактитов и сталагмитов разного размера. Это – «клыки», а вся сцена, конечно же, стилизованный «зев» тигриной пасти.
Посередине сцены укреплена огромная гротескная бутыль – из толстого стекла, почти в два человеческих роста, вместительная. В глубине сцены – розовые шелковые завесы.
Колоссальные, из черного эбенового дерева двери в зал отворяют, и в величественном спокойствии входит слон, украшенный золотом и драгоценностями. На горбу у него сидит давешний палач в красном и погоняет животину топорищем своего орудия.
С концов слоновых бивней свисают и болтаются аметистовые цепи, всюду окрест него полощут воздух веера из павлиньих перьев. Кисти златотканых покрывал, ниспадавших с боков благородного животного, волочатся по полу.
Торжественно и спокойно шествует слон по залу. Вереницы масок тянутся за ним, приветствуя знатных актеров в паланкине за спиной палача: доктор Дарашикух – в тюрбане с аграфом, украшенным пером цапли, близ него – граф де Фааст в костюме Пьеро. Мертво, как деревянные куклы, застыли все прочие марионетки и музыканты.
Достигнув сцены, слон стал хоботом снимать седоков одного за другим; под овации и ликующие крики он подхватил Пьеро и опустил аккурат в горлышко бутылки. Закрутилась стальная пробка, запечатывая узилище, и доктор, скрестив ноги, устроился сверху. Наскоро выстроившись полукругом, музыканты извлекли странные, тонкие, какие-то
Слон серьезно посмотрел на них, потом повернулся и медленно направился к выходу. Дурачась как дети, маски гроздьями висли у него на хоботе и бивнях, дергали зверя за уши, пытались удержать, а он, казалось, даже не замечал этой муравьиной возни.
Представление началось. Неизвестно откуда, как из-под земли, в зал проникла тихая музыка – хотя кукольный оркестр и марионетки, будто отлитые из воска, оставались все так же бездвижны. Флейтист таращил на потолок остекленевший бездумный взор, женщина-дирижер в наряде-рококо, в парике, фраке и шляпке с пером, держала палочку вскинутой и загадочно прижимала палец к губам, застывшим в странной холодной улыбке.
На авансцене – трио марионеток: горбун-карлик с белым как мел лицом, седой черт и бледная размалеванная певичка с красными губами. Казалось, в дьявольском притязании они проникли в какую-то черную тайну, знание коей заставило их окаменеть от ужаса. А вот помещенный в бутыль Пьеро знай себе крутился и вертелся: махал колпаком из фетра, кланялся, потом, задрав голову, бодро салютовал персидскому набобу-анатомисту, со скрещенными по-турецки ногами сидевшему на пробке, – и снова принимался строить гримасы. Его ужимки и прыжки повергали публику в смех: до чего же дикий клоун!
Искаженный толстыми стеклянными стенками, его образ выглядел в высшей степени гротескно: то глаза выкатывались из орбит и сверкали, как пара огромных карбункулов, а то вдруг – никаких глаз, один лоб и подбородок. То тощ – то худ; то красив – то урод; всякий гость видел его по-своему – кто с какой стороны бутыли глянет.
