Через небольшие промежутки времени, вне всякой логической связи, к марионеткам возвращается жизнь, но уже миг спустя они снова замирают в жутком подобии rigor mortis[107]: живая картина, перескакивая мертвые паузы, фиксирует срез чьего-то бреда, а стрелка башенных часов дергаными шажками перескакивает с деления на деление. Но вот истуканы эти, выкручивая суставы до щелчка и хруста, двинулись в сторону бутылки. Араб, чей взор блуждал, с обритыми бровями и выпуклым, как груша, лбом, наигрывал надрывно на лютне; его тонкие пальцы, как казалось при взгляде со стороны, обладали одной дополнительной фалангой в угоду странному врожденному пороку. К певичке подскакивал неопределимого пола паяц с висящими до пола рукавами и терся о ее голую ногу передом своих панталон. И вот наконец в одну из пауз шелковый розовый занавес на заднем плане раздвинулся – и под общий вздох облегчения двое мавров вынесли на сцену портшез из сандалового дерева; как только они поставили его рядом с бутылкой, луч бледного, почти лунного света пронзил его сверху вниз.
Публика разбилась на два лагеря: кто-то замер, безмолвный и неподвижный, от вида разгульных марионеток, в чьих образах сквозило нечто откровенно-потустороннее; кто-то, сочтя как раз-таки, что марионетки банальные и пошлые, а вот Пьеро-то – мим хоть куда, подбадривали активными жестами и аплодисментами пляшущего бутылочного человечка. Тот, к слову, сбавил обороты, но его теперешнее скованное поведение публика находила ничуть не менее потешным. Всеми доступными средствами Пьеро словно силился передать какое-то чрезвычайно важное послание сидящему на пробке доктору. Сверх того, он пинал стенки и даже бросался на них, будто хотел их разбить или перевернуть сосуд. Казалось, в своем плену он заходится в диком крике – хотя сквозь толстое стекло наружу, само собой, не проникало ни звука. На пантомиму перс время от времени отвечал легкой усмешкой – или указывал пальцем на портшез.
Любопытство публики достигло предела, когда Пьеро, плотно прижав лицо к стеклу, довольно долго разглядывал деву в портшезе – и вдруг, как безумный, закрыл лицо руками, словно увидел что-то ужасное, упал на колени и стал рвать на себе волосы. Но вскорости он подскочил и так яростно забился в бутылке, что его силуэт за стеклянными стенками окончательно размылся, – нечто подобное можно наблюдать у бабочек, пойманных в чашку: уж так трепещут крылышки, что не понять, на месте ли они еще…
Публика билась над загадкой «девы в портшезе» – но свет и тень сговорились таким образом, что виднелся только бледный овал лица, чуть наклоненный вперед и обращенный к бутылке.
– И в чем же смысл этой неприятной буффонады? – робко спросила девушка-мотылек в голубом и боязливо прижалась к юнкеру Хансу, Мефистофелю.
Взволнованные маски приглушенными голосами обменивались впечатлениями.
– Да нет здесь никакого смысла! – бросил великодушно мужчина в костюме Тритона. – У нашего доктора – больно эксцентричное чувство юмора; он – анатомист, а уж эта братия находит смешными самые странные вещи: ну, например, когда повешенный в последнем спазме жизни исторгает из себя семя, кал либо мочу…
– Что за гадости вы говорите, – скривилась Дама-с-Розой. – Но вообще-то вы правы, наш доктор – очень жуткий тип! Взгляните на него хоть сейчас: почему у него такой дико безучастный вид? Лишь слабый тик изредка корежит его лицо! Ох, нутром чую, он задумал что-то непотребное – говорите что хотите, а я убеждена!..
– Примерное символическое толкование всего этого я способен дать – а то, что сейчас сказала эта особа с розой, лишь подтвердит мою правоту, – вмешался Меланхтон. – Разве не олицетворяет собой «джинн в бутылке» заключенную в нас душу, бессильную что-либо предпринять и обреченную наблюдать, как нагло забавляются чувства – марионетки – и как возвышенные чувства тонут с роковой неизбежностью в омуте телесного греха?
Громкий хохот и аплодисменты прервали его.
Судорожно царапая ногтями горло, Пьеро скорчился на дне бутылки. Все его тело как будто подбросило кверху в отчаянном спазме – и он стал указывать то на свой раскрытый рот, то наверх, на пробку. Наконец, обратившись к публике, он умоляюще сложил руки.
– Бедолаге смочить бы горлышко: еще бы, такая огромная бутыль – и ни капли вина! Эй, марионетки! Влейте ему туда побольше! – крикнул кто-то из толпы масок. Остроумную ремарку встретили смех и аплодисменты.
Пьеро еще раз подпрыгнул, разорвал на груди свой белый костюм, сделал какой-то не поддающийся толкованию жест – и во весь рост растянулся на дне бутылки.
– Браво, браво, Пьеро, великолепно! Давай на бис! На бис! – ревела публика.
Но так как человек в бутылке не шевелился и никак не реагировал на крики, хлопки ладош постепенно стихли, и общее внимание обратилось к марионеткам.
Они по-прежнему стояли в тех же неестественных позах, только в них ощущалось напряжение, прежде никем не замеченное. Казалось, они ждут чьего-то приказа. Горбатый карлик с бледным как мел лицом украдкой скосил глаза на доктора Дарашикуха.
