Посреди немощеной рыночной площади раскинулся шатер балагана восковых фигур. В сонме зеркальных осколков – из них на матерчатой крыше цветистым шрифтом были выложены слова: «Мистер Конго-Браун представляет восточный паноптикум Мухаммеда Дарашикуха» – отражались последние лучи заходящего солнца. Парусиновые стены шатра, вульгарно размалеванные дикими, вызывающими сценами, колыхались и выпячивались, как надутые щеки, оттого что внутри кто-то ходил и прислонялся к ним. Две деревянные ступеньки вели к входу в шатер, близ коего под прозрачным колпаком стояла восковая фигура женщины в ярком трико. Бледное лицо со стеклянными глазами поворачивалось, обводя взглядом собравшихся возле шатра – одного за другим, – затем отводило взгляд в сторону, как будто ожидая приказа от сидевшего в кассе темнокожего египтянина; потом вдруг тремя резкими лихорадочными рывками откидывалось назад, чтоб длинные черные волосы взметнулись волной, – а потом опять возвращалось в первоначальное положение, мертво таращась перед собой, чтобы через секунду повторить все движения заново. Время от времени кукла внезапно выворачивала ноги и руки, словно их сводило судорогой, затем резко запрокидывала голову и изгибалась назад так, что упиралась лбом в пятки.
– Вот и мотор, оживляющий механизм, ответственный за эти жуткие телодвижения, – тихо проговорил Синклер, указывая на стальной корпус машины с другой стороны от входа, откуда доносился мерный гул работающего четырехтактного двигателя.
–
– Неужто вы думаете, что этот болван что-то знает о местопребывании Мухаммеда Дарашикуха? – спросил Оберайт. Мельхиор Крейцер не услышал вопроса, сосредоточенно изучая программку, тихо повторяя вслух особенно поразившие его номера.
– «Магические близнецы Ваю и Данандшая, пение» – что это? Вы видели их вчера? – вдруг спросил он.
– Нет, – ответил Синклер. – Живые артисты выступают только сегодня и…
– Вы ведь, кажется, были хорошо знакомы с Томом Черноком, супругом Лукреции, не так ли, доктор Крейцер? – перебил Зебальд Оберайт.
– Конечно. Мы дружили на протяжении многих лет.
– И вы не заподозрили, что он желает зла ребенку?
Доктор Крейцер покачал головой.
– Я замечал в его поведении признаки надвигающейся душевной болезни, но никто и представить себе не мог, что она проявится так скоро и перерастет в настоящее помрачение. Он все время упрекал бедняжку Лукрецию в неверности, а когда его друзья пытались доказать всю беспочвенность его подозрений, не желал слушать. Ревность стала его манией! Когда же появился на свет малыш, мы решили, что теперь-то он успокоится. И поначалу мы в это даже поверили. Не тут-то было!.. Он просто научился прятать от чужих глаз свою подозрительность, и однажды случилось страшное: нам сообщили, что в резком припадке буйного помешательства он выхватил младенца из колыбели и скрылся незнамо куда. Все наши поиски ни к чему не привели; говорили, будто его заодно с Мухаммедом Дарашикухом видели на одной из железнодорожных станций. Спустя пару лет из Италии пришло сообщение: нашли изуродованный труп иностранца по имени Том Чернок, раньше часто виденного вместе с ребенком и мужчиной восточной наружности. Дарашикух и дитя Тома исчезли без следа; где мы только не искали – безрезультатно! И теперь я не верю, что надпись на этом балагане может иметь что-то общее с тем азиатом. С другой стороны, имя Конго-Браун?… Кажется, Том Чернок прежде не раз его упоминал. Мухаммед Дарашикух был персом очень знатного происхождения и обладал поразительными знаниями во многих сферах науки – что общего у него с балаганом восковых фигур?..
– Может быть, Конго-Браун был его слугой и теперь спекулирует на имени хозяина? – предположил Синклер.
– Возможно! Надо все выяснить. Не удивлюсь, если узнаю, что это он надоумил Тома Чернока украсть своего ребенка, а может, даже помог провернуть это черное дело. Доктор ненавидел Лукрецию всей душой! Из иных случайно оброненных ею слов я заключил, что он постоянно домогался ее, но она его отвергала. Хотя, по-видимому, должна была быть и другая, куда более страшная причина столь неутолимой жажды мести у Дарашикуха! Но из Лукреции уже не вытянуть ни слова: она ужасно переживает, почти лишается чувств, стоит мне только коснуться этой щекотливой темы. Дарашикух стал настоящим демоном этой семьи… Том Чернок целиком и полностью подчинился его воле и не раз признавался нам, что считает перса единственным живым существом, посвященным в ужасные таинства некоего древнего искусства. Ради каких-то совершенно непостижимых целей он якобы мог разделять человека на отдельные части, при этом остававшиеся живыми. Мы, естественно, этому не верили, считая Тома выдумщиком и фантазером, а Дарашикуха – просто позорным шарлатаном, но нам никак не удавалось найти неопровержимые доказательства… Кажется, начинается представление! Смотрите: египтянин зажигает огни вокруг палатки.
