Закончился очередной номер – «Фатима, сокровище Востока», – и зрители разбрелись кто куда. Одни через смотровые отверстия в красном матерчатом занавесе смотрели на грубо раскрашенную панораму осады Дели[108]. Другие тихо сгрудились вокруг стеклянного саркофага, где, тяжело дыша, лежал умирающий турок: в груди, простреленной пушечным ядром, зияла ужасная рана с обожженными краями. Когда восковая фигура поднимала свои тяжелые веки, из ящика несся тихий скрежет пружин механизма; недоверчивые зрители даже прикладывали ухо к стеклу, чтобы получше расслышать. Аппарат у входа работал на более медленных оборотах – теперь он приводил в движение некий похожий на шарманку музыкальный инструмент. Заунывные, скрипучие ноты сбивчивой музыки казались разом и громкими, и приглушенными – что-то в них было странное, будто звук шел из-под воды.
Палатка насквозь пропахла воском и керосином в коптящих лампах.
– Экспонат номер триста одиннадцать: «Обеа-ванга, черепа-обереги религии Вуду», – прочел Синклер в своей программке, рассматривая вместе с Зебальдом стеклянную витрину с тремя отсеченными человеческими головами, необыкновенно правдоподобными с виду: разинутые рты, вытаращенные глаза. – Отвратительное зрелище.
– Знаешь, а ведь они не из воска! Они настоящие! – удивленно воскликнул Оберайт и достал из кармана лупу. – Неясно только, как их препарировали. Обрати внимание, срез на шее сплошь покрыт кожей. Или зарос… и ни следа шва! Словно они выросли сами по себе, как тыквы на грядке, и никогда не сидели на человеческих плечах… Вот если бы мне как-то приподнять незаметно крышку…
– Все воск, да, живой воск, да, мертвые головы… слишком дорого и пахнут… фу!.. – неожиданно раздался у них за спиной голос египтянина. Он незаметно подкрался к ним сзади; его лицо подергивалось, как будто он изо всех сил старался сдержать улыбку.
Друзья испуганно переглянулись.
– Надеюсь, он ничего не расслышал, ведь всего лишь секунду назад мы говорили о Дарашикухе, – произнес Синклер после недолгого молчания. – Интересно, удастся ли доктору Крейцеру расспросить Фатиму, или нам придется вечером зазвать ее на стаканчик вина? Он все еще продолжает разговаривать с ней на улице.
В эту минуту музыка смолкла, прозвучал гонг и из-за занавеса донесся пронзительный женский голос:
– Ваю и Данандшая, магнетические близнецы восьми лет, – самое удивительное чудо света. Они поют!
Зрители толпой повалили в дальний угол палатки, где был установлен подиум.
Доктор Крейцер подошел к друзьям и остановил Синклера за рукав.
– Я все узнал, – прошептал он, – перс сейчас под чужим именем живет в Париже, вот его адрес. – Он украдкой показал им крохотный клочок бумаги. – Следующим же поездом в Париж!
– Ваю и Данандшая, поют, горя не зная! – снова объявил визгливый женский голос.
Занавес распахнулся, и на сцену, одетое пажом, с каким-то свертком в руках, шаткой походкой вышло ужасного вида существо. Более всего оно напоминало утопленника, зачем-то выряженного в цветастый бархат и золотистые кружева. Вздох отвращения прошел по толпе зрителей.
Ростом он был со взрослого человека, а лицом – совсем еще ребенок. Лицо, руки, ноги – все тело, даже пальцы, было каким-то необъяснимым образом увеличено в размерах. Его словно бы надули: не человек, а резиновый мяч. Кожа на губах и руках была бесцветная, почти прозрачная, будто под ней пузырился
Он беспомощно озирался кругом.
– Ваю, старшой брат, – объяснил женский голос с каким-то странным акцентом; и из-за занавеса со скрипкой в руке вышла здоровенная женщина в костюме дрессировщицы и красных, отороченных мехом сапогах.
– Ваю, – повторила она еще раз, указывая смычком на ребенка, затем раскрыла тетрадь и зачитала громким голосом: – Величайший чудо свет! Близнецы восьми лет. Один и другой связывать невидимая пуповина – длина три локтя. Если отрезать одного, другой умирать вослед. Загадка всех ученых. Ваю, он развит. Далеко за свой возраст. Но умственно отстал. Данандшая, наоборот, очень умный, но маленький. Как новорожденный. Он родиться без кожи, теперь не может совсем расти. Сидит в пузырь с теплая вода. Родители неизвестны. Величайший чудо природы! – Она подала Ваю знак, и тот начал медленно разворачивать сверток, лежавший у него на руках. Оттуда явилась маленькая, величиной с кулак, головка с крохотными колючими глазками. Лицо младенца, покрытое сетью голубоватых жилок, кривила гримаса старика, полная такой пронзительной ненависти и злобы, до того лукавая, что у многих зрителей невольно вырвался стон.
–
Доктор Крейцер, опираясь на руку Синклера, делал судорожные вдохи.
