– По существу, не углубляйтесь в незначительное, юный друг, – любезно предупредил профессор и, жестом пригласив присутствующих располагаться на расставленных в палате бамбуковых стульях и сундучках, продолжил: – Господа, как я установил сегодня утром с первого же взгляда, но не стал распространяться об этом подробно, предоставляя всем вам возможность самостоятельно поставить верный диагноз, все дело в довольно редком случае спонтанного повышения температуры из-за повреждения терморегулирующего центра. – Тут он, обращаясь с несколько высокомерным выражением к офицерам и непосвященным, разъяснил: – Центра в мозге, который опосредует колебания температуры тела на основе значительного приобретенного стресса. Далее, если мы рассмотрим форму черепа нашего пациента…
Тут из здания миссии раздались вопли местной пожарной команды, состоявшей из нескольких солдат-инвалидов и китайских кули[112], возвещая о каком-то творящемся ужасе и заставляя оратора умолкнуть. Все тут же высыпали наружу, и в первых рядах – бывший среди слушателей полковник.
С лазаретного холма к озеру богини Парвати бежал, весь объятый пламенем, горнист Вацлав Завадил, закутанный в горящие лохмотья, – а за ним гналась целая толпа кричащих и жестикулирующих мужчин.
На ближайших подступах к зданию миссии беднягу встретила китайская пожарная команда, направив на него тугую струю воды, сбившую с ног – но тотчас же обратившуюся в паровое облако.
Пока горнист лежал в лазарете, его жар настолько повысился, что начал воспламенять всякий способный к горению предмет, имевшийся поблизости. В конце концов санитарам пришлось прогнать Завадила прочь, подталкивая в спину стальными прутьями. На ступенях крыльца и на полу лазарета остались черные следы его ног – будто по лазарету сам дьявол прошелся. Бедный Завадил, с которого водяной удар сорвал последние остатки лохмотьев, улегся во дворе миссии голый – весь исходя паром и всячески стыдясь своей наготы.
Находчивый священник-иезуит бросил ему с балкона старый асбестовый костюм, когда-то принадлежавший кузнецу, и Завадил завернулся в него со словами благодарности.
– Как, ради всего святого, объяснить, что сам этот парень не сгорает дотла? – спросил полковник профессора Мостшеделя.
– Я всегда восхищаюсь вашими стратегическими талантами, полковник, – возмутился ученый, – но что касается медицинской науки, то вы должны предоставить ее нам, врачам. Мы должны исходить из реальных фактов, и нет никаких причин отказываться от такого подхода!
Врачи порадовались четкой постановке диагноза, и по вечерам все снова собирались в палатке капитана, где всегда все шло весело.
Только аннамиты говорили с тех пор о Вацлаве Завадиле. Порой его видели сидящим на другом берегу озера у каменного храма богини Парвати. В ночи пуговицы асбестового костюма, в который он был обряжен, светились зловещим красным светом.
Поговаривали, будто жрецы храма жарят около него дичь; другие упоминали, будто он понемногу остывает и, охолонув до пятидесяти градусов, намерен вернуться на родину.
В получасе езды от Сен-Женгольфа, за холмами, раскинулся старый парк, заросший и покинутый, не обозначенный ни на одной карте. Замок, стоявший когда-то посредине его, вероятно, еще несколько столетий тому назад разрушился; остатки белых стен – не выше, чем до колен человека – торчат неприкаянно из дикотравья, будто побелевшие гигантские кости остова доисторического чудовища.
Равнодушное время все сровняло с землей; по ветру были пущены имена и гербы, а ворота и запоры – пали. На башни и кровлю солнце светило так долго, что они незаметно искрошились и обрушились, и вся заключенная в них вековая пыль была выметена с долины разгульным ветром.
Так зовет к себе всепоглощающее солнце достижения земные.
Глубоко в тени кипарисов сохранилась в парке с незапамятных времен выщербленная ветром каменная урна; сень ветвей прикрыла ее от непогоды. Подле этой урны я улегся как-то раз в траву – послушать сварливый грай ворон в вышине да посмотреть, как угрюмо поникают главами цветы, когда тучи затмевают солнце. Вокруг меня будто бы утомленно смыкались тысячи глаз – так чудилось мне по мере того, как угасал небесный свет.
Я пролежал вот так, почти без движения, довольно долго. Грозные кипарисы мрачно стерегли урну, обращенную ко мне своим обветренным каменным лицом, какое только у существа без дыхания и сердца могло быть: землисто-серое, лишенное всех чувств. Грезы мои тихо обратились к исчезнувшему миру, полному сказочных мелодий и таинственных трепетных отголосков. Я будто ждал, что из-за холмов появятся нарядные дети и, привстав на цыпочки, станут маленькими своими руками швырять в урну камешки и ветки.
Потом я долго размышлял, зачем урну покрывает тяжелая крышка, тем окончательно довершая сходство с каменной головой бездушного истукана. Некое расплывчатое чувство овладело мной при мысли о том, что воздух и жалкие сгнившие остатки, сокрытые в ней, так бесцельно и таинственно отрезаны от влияния внешней среды.
