Решив, что пора уже двигаться, я привстал – и ощутил ужасную усталость. Накатил сон; пестрые виды мира неспешно поблекли…
…И приснилось мне, будто кипарисы вновь омолодились и еле заметно колеблются от слабых порывов ветра. Свет звезд падал на урну, и тень огромного пустующего креста, безмолвно и зловеще поднимавшегося из земли, лежала, как вход в темную шахту, на белом ночном великолепии луга.
Время шло, и то тут, то там, на траве и над сверкающими зонтиками дикого фенхеля пробегали искры, насылаемые луной сквозь стволы леса, бегущие над хребтами холмов.
Парк ждал, что что-то или кто-то придет, и, когда с дороги, с замка, покоящегося в глубокой темноте, раздался тихий шорох гравия под чьими-то ногами, когда воздух донес шелест платья, мне показалось, что деревья вытянулись – и вот-вот нашепчут слова некоего предостережения пришельцу.
Это были шаги молодой матери, покинувшей замок, чтобы пасть ниц перед крестом и в горестном порыве охватить его основание.
Но в тени креста стоял человек, ею не видимый; кто-то, о чьем присутствии она даже и не догадывалась. Именно он похитил ее спящее дитя из колыбели в сумерках и ждал ее здесь час за часом – ее муж, привлеченный домой издалека подозрениями и дурными снами.
Он прижался лицом к древу креста и, затаив дыхание, слушал шепот ее молитвы.
Он знал душу своей жены и скрытые механизмы ее внутренней природы и знал, что она придет. Именно к этому кресту. Именно так он увидел это во сне. Ей пришлось прийти сюда, чтобы найти своего ребенка. Как магнит притягивает железо, как инстинкт собаки помогает ей найти потерянного щенка, так та же темная загадочная сила даже через зыбкие полотна сна направит поступь матери…
В предостережение листья и ветки зашуршали молящейся женщине, и ночная роса упала ей на руки. Но она опустила глаза: ее чувства были слепы от горя и скорби о своем пропавшем чаде. Поэтому она не чувствовала, что крест был пуст и не нес на себе того, к кому она взывала и кто сказал:
– Не вини меня, Господи, и, как простил женщине прелюбодеяние…
Но вот громко застонали старые ветви – мучительно, страшно – и уцепились за плащ подслушивающего за крестом. Порыв холодного ветра пронесся по парку. Он унес горсть этих последних обличительных слов, но навостренное ухо не обманет и буря – молниеносно стало подтвержденным фактом то, что до поры существовало лишь как подозрение…
Снова – гробовая тишина вокруг.
Молящаяся женщина подле креста пала ниц, неподвижно, словно бы погрузившись в глубокий сон.
Тогда тихо-тихо повернулась каменная крышка, и бледные руки человека засветились во тьме, медленно и беззвучно, подобно страшным белым паукам, ползя по краю урны.
Ни звука во всем парке. Стылый ужас пропитал темноту. Борозда за бороздой уходила вниз, ввинчиваясь, резьба на каменной крышке.
И вдруг, пробившись сквозь чащу, крошечный луч месяца осветил орнамент на урне – открыв на отшлифованной капители горящий ужасный глаз навыкате, лукаво смотрящий прямо в лицо мужчине…
Объятый испугом и оторопью, мужчина побежал в лес. Треск валежника у него под ногами спугнул сон молодой матери. Спугнул поздно: звук затих, растаял вдалеке.
Но она не обратила на него внимания и прислушивалась в темноте, с остановившимся дыханием, к какому-то незаметному, еле слышному зову, родившемуся словно из воздуха и достигшему ее уха. Разве это не тихий плач? Где-то тут, совсем рядом с ней?
Неподвижно стояла она и прислушивалась, закусив губу, – ее слух стал острым, как у зверя; она задерживала дыхание слишком подолгу – и вынужденный вдох, рвавшийся через заслон, казался ей штормовым порывом. Она слышала, как скребутся гусеницы, грызя кору деревьев, как еле заметно колеблются травинки.
И загадочные голоса зарождающихся, неоформленных еще мыслей, от коих зависит судьба человека, незримо сковывающие волю – и все-таки
Ее дитя плакало – где-то там, где-то здесь; ее пальцы спазматически сжимались – Богу угодно, чтобы она вновь обрела свое дитя! Совсем, совсем близко от нее – Богу угодно испытать ее – о, конечно!
Вот плач послышался ближе и громче. Безумие взмахнуло черными крыльями, и те затмили небо. Она вся обратилась в слух – в один-единственный напряженный до предела слуховой нерв.
Минутная, Господи, минутная милость Твоя нужна, чтобы бедное дитя нашлось. Вся в отчаянии, мать бросается вперед, на поиски, но шум первых ее шагов поглощает тонкий плач, путает слух и приковывает ногу к прежнему месту. Беспомощная, она застывает, как лань перед охотником: лишь бы не потерять этот призрачный след!..
