Я, конечно, мог бы обернуться, чтобы убедиться в обмане чувств, однако это было бы большой ошибкой, потому что тем самым я бы признался самому себе, что возможность чего-то подобного может на самом деле существовать. Так продолжалось несколько дней. Я постоянно был начеку. Когда сегодня утром я садился завтракать, у меня снова было это тягостное ощущение – и вдруг я услышал какой-то скрип позади. Прежде чем я успел взять себя в руки, меня охватил ужас, и я испуганно оглянулся. Какое-то мгновение я совершенно отчетливо видел наяву покойного Рихарда Эрбена, в серых, мрачных тонах – а затем фантом молниеносно снова спрятался за моей спиной, но не настолько далеко, как мне это представлялось раньше. Если я держу голову совершенно прямо и при этом поворачиваю глаза до предела налево, я вижу его контуры, как бы в тумане, но стоит мне повернуть голову, как фигура настолько же уплывает в сторону.
Да, мне совершенно ясно, что скрип – от возни этой старухи, приходящей прислуги, во время уборки постоянно суетящейся, все время хлопающей дверьми.
Пусть теперь появляется в квартире только тогда, когда меня нет дома. Я вообще больше не хочу видеть ни одного человека… Как у меня стали волосы дыбом! Я думаю, все оттого, что стягивается кожа на голове.
А фантом? Первое впечатление было такое, что он навеян предыдущими снами, – это понятно; и неожиданное его появление объясняется внезапным испугом. Страх, тревога, любовь, ненависть – вот силы, расщепляющие «я» и способные сделать видимыми свои в обычных условиях совершенно
Теперь мне довольно длительное время нельзя показываться на людях, и я должен внимательно следить за собой, потому что так дело дальше не пойдет. Неприятно, что все это приходится именно на тринадцатое число месяца. Мне действительно следовало бы с самого начала энергично бороться с этим нелепым предрассудком насчет тринадцатого, укоренившимся во мне самом. Впрочем, что теперь зависит от такого-то несущественного обстоятельства?..
Охотнее всего я бы упаковал чемодан и уехал в другой город. Снова эта старуха не может оставить в покое дверь. Снова этот скрип – на этот раз справа за мной. То же явление, что было на днях. Теперь справа я вижу отравленного дядю, а когда опускаю подбородок на грудь – как будто смотрю искоса на свои плечи, – их обоих, слева и справа.
Их ног я видеть не могу. Впрочем, мне кажется, что фигура Рихарда Эрбена выступает теперь больше вперед, ближе подходит ко мне.
Старуху надо гнать из дома; это дело представляется мне все более странным, но еще несколько недель я буду корчить приветливые мины, чтобы у нее не возникло подозрений. И переезд я должен отложить; люди могут обратить внимание на мою поспешность, тут осторожность тоже не повредит.
Завтра я снова поупражняюсь пару часов со словом «убийца» – оно опять начинает неприятно действовать на меня, – чтобы вновь привыкнуть к его звучанию.
Я сегодня сделал поразительное открытие: понаблюдал за собой в зеркало и увидел, что теперь при ходьбе больше наступаю на носки, чем прежде, и поэтому немного шатаюсь. Выражение «твердая поступь» имеет, кажется, глубокий внутренний смысл; как и вообще в словах, в нем, по всей видимости, скрывается некая психологическая тайна.
Мне нужно обратить внимание на то, чтобы я снова больше ступал на пятки.
Господи, если бы я только все время не забывал за ночь половину того, что надумал сделать в течение дня… начисто, как будто сон все стирает и день начинается с чистого листа, как новая жизнь.
Последний раз я умышленно совсем ничего не писал о втором фантоме, и все же он не исчезает. Ужасно, ужасно… Неужели от этого нет никакого спасения?
Я уже однажды совершенно четко определил, что есть два пути, чтобы избавиться от подобных видений. Я выбрал второй путь и тем не менее никак не могу уйти с первого!
Разве я был тогда не совсем в себе?
Являются ли обе эти фигуры результатом расщепления моего «я» или имеют собственную независимую жизнь?
Нет, нет! Тогда я буду питать их своей жизнью! Стало быть, это реальные существа! Кошмар! Но нет, я лишь рассматриваю их как самостоятельные существа, а то, что рассматривают как реальность, это… это… Боже милосердный, да я пишу совсем не так, как обычно пишут. Это, видимо, объясняется тайнописью. Ее я, допрежь прочтения, обязан перевести.
Завтра же я перепишу весь дневник обычным рукописным шрифтом. Господи, помоги мне пережить эту длинную ночь.
Это реальные существа, они рассказали мне во сне о своей безумной агонии. Иисус, защити меня – да, Иисус, Иисус! Они хотят меня задушить! Я прочел: это правда – курарин действует именно так. Откуда они это знают, будучи лишь мнимыми фантомами?..
Всевышний на небесах, почему ты мне не сказал, что после смерти продолжают жить дальше? Я бы тогда никого не убивал.
Почему ты не открылся мне, когда я был ребенком?..
Я снова пишу так, как говорю; и я не хочу…
