– Это ладно – рядовой состав! Как прикажете быть с прорвой офицеров?
Это был, конечно, существенный аргумент.
Препирательства затянулись, ни одна из сторон не могла одержать верх, но однажды по кабелю пришла шифрованная депеша из Нью-Йорка: ДИКОБРАЗ НАХОХЛИЛ ИГЛЫ ЗПТ. В переводе это значило: «Нефть все льет и льет из-под земли, ситуация – полный швах, немедленно телеграфируйте в ответ – у вас такая же дикая вонь стоит? С приветом, старая добрая Америка».
Да, ситуация.
Один популярный оратор, абсолютный фанатик, поднялся, могучий, как утес на пути прибоя, блистательный, как маяк, – и силой своих речей подтолкнул народ на поступки, в высшей степени необдуманные.
– Отпустите солдат на свободу, долой эти уловки, пусть офицеры хоть раз пригодятся стране. Давайте пошьем им новую форму, если им так хочется, зеленую в красный горошек, если угодно. И послать всех к морским берегам: пускай собирают там нефть промокашками, пока человечество будет размышлять, как бороться с катастрофой.
Предложение было встречено массовой овацией.
Робкое слово о том, что такие меры могут вообще не дать никакого эффекта и гораздо проще будет бороться химическими средствами, не было услышано.
– Знаем, знаем, – прозвучал всеобщий ответ. – Но куда в таком случае деть этот чертов излишек офицеров?
В шесть часов в камерах заключенных при государственном суде уже совсем темно. Арестантам не разрешается зажигать свечи, а вечер зимний – туманный и беззвездный.
Надзиратель прошел с тяжелой связкой ключей от двери к двери, еще раз посветил через решетчатые оконца и убедился, что железные болты заложены. Наконец и шаги его замерли, и покой страдания опустился на всех несчастных, лишенных свободы, спящих по четыре человека в унылых камерах на своих деревянных скамьях.
Старый Юрген лежал на спине и смотрел вверх, на маленькое тюремное окно, которое выделялось в темноте, словно светящийся остекленевший глаз. Он считал медленные удары хриплых башенных часов и размышлял о завтрашнем дне. Что говорить ему на суде и каков будет исход?
Возмущение и дикая ненависть по отношению к тем, кто держал его, ни в чем не повинного человека, в заключении, первые недели преследовали даже во сне, и в отчаянии он готов был громко кричать. Но толщина тюремных стен и теснота – протяженность его узилища составляла всего около пяти шагов – пинками загнали его горе глубоко внутрь естества, не давая рвануться наружу. Только и оставалось, что уткнуться в кладку лбом – или залезть на табуретку, дабы поглазеть на утлую линию горизонта где-то там, за тюремной решеткой. Всякое возбуждение угасло в узнике; его угнетали иные заботы, совсем уж незнакомые тем, кто разгуливал сейчас на воле.
Оправдают ли его завтра или все-таки приговорят, волновало уже не так сильно, как он представлял себе раньше. Если оправдают – что останется Юргену, кроме удела нищего, выживающего за счет мелких краж? Если осудят, то после приговора Юрген вздернется при первом удобном случае, и, значит, воплотится в жизнь кошмар, что приснился ему в первую ночь пребывания в этих беспросветных застенках.
Трое его сокамерников давно уже затихли на своих койках; для них будущее уже не сулило ничего нового, так что и волноваться им было нечего. Да и тому, кто приговорен к долгому сроку заключения, сон только помогает коротать время. А вот Юргену все никак не спалось, перед глазами то и дело мелькали серые картины смутного будущего и тусклых воспоминаний: поначалу, до того, как он истратил последние крейцеры, он еще как-то мог облегчить свою участь – разжиться салом и молоком, да парой свечей вдобавок… Так было, когда его держали в камере предварительного заключения. Потом его все-таки перевели к осужденным, а уж в такой компании краски ночи сгущаются рано – что в мире, что в сердце.
В такой компании ты сидишь целыми днями, сгорбившись и подперев голову руками, и все листаешь альбом жизни в уме – лишь изредка отвлекаясь на приход надзирателя, на паек, на то, как кувшин с водой опустошается почти мгновенно, а содержимое оловянной миски – горькая баланда из бобов – цедится сквозь зубы мучительно долго.
Часами размышлял Юрген о том, кто же мог совершить убийство, за которое его сюда определили, и все яснее по мере заключения становилось ему, что убийца – его брат; ведь недаром шельмец потом куда-то смылся, да так поспешно и умело, что и следов не нашли. Потом Юрген снова думал о завтрашнем суде присяжных и об адвокате, который должен был его защищать. Честно сказать, адвокат так себе: всегда рассеянный, слушает вполуха, а при следователе вообще только знай себе кланяется и лебезит. Сразу виден подход к делу!
Издали, как с другого конца света, донесся привычный дребезг двуколки. Ежедневно, в один и тот же час, они проезжают мимо здания суда. Кого везут? Врача или какого-нибудь чиновника, надо думать. До чего же громко – будто и нет этих толстых стен – подковы цокают о мостовую!
