Присяжные оправдали Юргена – за недостатком улик, – и теперь он в последний раз спустился в камеру. Трое других узников, недоумевая, глядели, как он дрожащими пальцами поправляет воротничок рубашки, надевает потертый летний костюм, выданный надзирателем. Тюремное рубище, верой и правдой служившее ему на протяжении восьми мучительных месяцев, Юрген с грязной руганью зашвырнул под скамью.
Потом ему полагалось отметиться в канцелярии у врат; тюремный начальник записал что-то в журнал учета – и выпустил его на волю.
На улице все показалось ему столь чужим: спешащие люди, вольные идти куда душе угодно и находившие это вполне естественным… ледяной ветер, чуть не опрокидывающий его с ног… От накатившей слабости он вынужден был остановиться в аллее парка, и взгляд его упал на латинский лозунг, вытесанный в камне на арке ворот: ВОЗМЕЗДИЕ БЕРЕЖЕТ ЧЕСТЬ. Интересно, что этим хотели сказать?..
Холод изнурил Юргена; дрожа, он дотащился до скамьи в зарослях парка и, ослабший, в полуобморочном состоянии, уснул.
Пробудился он уже в больнице, где ему ампутировали отмороженную левую ступню.
Из России пришли для него почтовым переводом двести гульденов – надо полагать, от брата, мучимого совестью. На эти деньги Юрген снял в подвальном помещении дешевую лавку для продажи певчих птиц. Жил он скудно и одиноко, тут же, в подвале, и ночевал, отгородив себе закуток.
По утрам в город приходили крестьянские ребятишки. Юрген за несколько крейцеров покупал у них пойманных в ловушки и сети птичек и сажал в грязные клетки.
Посреди подвала к вбитому в потолок стальному крюку была подвешена на четырех веревках старая потрескавшаяся жердь. На жерди той, поджав колени под самую челюсть, сидела потихоньку облезающая от старости обезьяна. Эту животину Юрген добыл у соседа – честным обменом на сойку-кедровку. С утра до вечера ребятня простаивала у подвального подслеповатого окна, наблюдая за нею. Стоило какому-нибудь посетителю отворить дверь, как эта жалкая пародия на человека, угрюмо оскалив кривые зубы, начинала беспокойно прыгать, раскачивая свои зловеще скрипящие качели.
После часу дня обыкновенно уже никто не заглядывал в лавку, и старик сидел себе на скамье, уныло поглядывал на свою укоротившуюся ногу и предавался раздумьям о том, как там в тюрьме поживают заключенные и что поделывают господин следователь с адвокатом. Адвокатишка, поди, все так же ползает перед чином на брюхе. Порой мимо проходил тут же, по соседству, расквартировавшийся полицейский, и тогда Юрген готов был вскочить и полоснуть его разок-другой железной палкой по его позорной пестрой форме. О боже, если бы народ восстал и убил мошенников, хватающих разных бедняг – и карающих их за дела, претворяемые ими самими тайком, под покровом вседозволенности…
По стенам, составленные одна на другую чуть не до потолка, высились ряды клеток, и птички, заключенные в них, испуганно метались из стороны в сторону, стоило кому-то из посетителей лавки подойти слишком близко. Но некоторые пленницы сидели тихо, понуро-нахохленные, а наутро с закатившимися глазками, лапками кверху уже лежали на днище клетки. Юрген подбирал их и спокойно выбрасывал: много ли стоила их жизнь! Хоть бы оперенье пестрое было, на поделки – но у певчих птиц ничего, кроме божественного голоса, нет, внешность у них серенькая, невзрачная. Собственно, из-за их божественных голосов и суетливых прыжков в лавке никогда не было тихо: вечные царапанье, шуршанье, писк. Но Юрген всего этого не слышал: он слишком привык. Даже затхлый запах птичника ему не досаждал более.
Как-то раз зашел студент, чтобы купить сороку, а после его ухода Юрген, с утра не чувствовавший себя хорошо, обнаружил, что покупатель забыл в его лавке книгу. Она была переведена с индусского на немецкий язык, как значилось на заглавном листе, но Юрген понял так мало, что только головой покачал. Маленькое стихотворение, в ней приведенное, он все-таки для себя отметил, даже перечитал шепотом несколько раз – уж больно оно было ему созвучно, до тянущей боли на сердце:
И когда взгляд его упал на маленьких пленников, томившихся в тесных клетках, сердце у него сжалось – словно он сам был птицей, грустившей по своим полям.
Глубокая боль поднялась в его душе, слезы выступили на глазах. Он подлил своим узницам свежей воды и насыпал им нового корма, что обычно делал только по утрам. Перед глазами у него стояли зеленые, шелестящие листвой леса в золотом солнечном блеске – он давно забыл об их существовании, как о чем-то из старых сказок ранней юности.
Его ностальгию прервала некая дама. Она явилась в сопровождении слуги, несшего в руке клетку с соловьями.
– Я купила этих птиц у вас, – заявила она, – но они так редко поют, что вы должны их ослепить.
– Что? Ослепить? – пробормотал ошарашенно старик.
