– Вы послушайте, что же произошло дальше. Мы советуемся друг с другом и, так как не можем прийти ни к какому единому заключению, тщательно упаковываем пластинку – и на следующий же день несем ее к Фуксу, фотографу-профессионалу. У него неподалеку – на Обстгассе – ателье. Он решает применить самые сильные реактивы-проявители, чтобы «больше высветить». И действительно, все яснее и яснее проступает в пространстве над воротничком рубашки – там, где полагается быть голове – десяток разномастных световых пятен, расположенных, видите ли, так:
– Ну, теперь-то вы убедились, господин профессор? Этот символ не может остаться непонятым![113]
Профессор Цицервайс выглядел совершенно сбитым с толку.
– Я, позвольте, не совсем понимаю, что здесь общего с будущим, каковое, по вашим смелым утверждениям, можно фотографически запечатлеть…
– Господин профессор! Разве же не ясно? – закричали все разом, перебивая друг друга. – Шисье избрал впоследствии
Тогда ученый в величайшем удивлении выронил сигару. Он не находил слов.
– Да, друзья, – наконец проронил он. – Да, это реально. Это реально… и сомнению не подлежит.
Над улицей, где стоит синяя пагода, жарко светит индийское солнце, жаркое солнце тропиков. Люди под сенью пагоды поют и сыплют кругом белыми цветочными лепестками во славу Будде, а храмовники чинно молятся:
Улица пустует, на ней ни души: нынче празднество. Высокие сорняки протянулись вдоль дороги, вдоль дороги к синей пагоде. Они ждали, когда по ним проползет Сколопендра, каждый день показывающаяся из своего аристократического жилища в стволе священного фигового дерева.
– Я и впрямь священно, – уверяло себя это дерево, – ибо из моих листьев можно делать водонепроницаемые одежды. – Но крупная Лягушка, сидящая на камне неподалеку, дерево это ненавидела: ишь, раскинуло ветви! А что до водонепроницаемых одежд – на что они этой земноводной особе?
Лягушка, собственно говоря, и Сколопендру терпеть не могла: ее ведь даже не съесть никак. Тверд панцирь Сколопендры, а нутро – горькое и ядовитое-ядовитое…
Вот поэтому Лягушка Сколопендру ненавидела-ненавидела. И, раз уж съесть она ее не могла, то все думала, как же иначе сделать ее несчастной-несчастной. По этому поводу Лягушка ночи напролет советовалась с душами почивших предков.
Как только солнце всходило, Лягушка забиралась на камень – и сидела там, выжидая мух и дрыгая иногда задней лапой, перепончатой задней лапой. Мухи попадались редко, и тогда Лягушка разочарованно плевала-поплевывала на траву.
Нынче все кругом притихло: и мухи, и жуки, и цветы, и травы. И даже небо, далекое-предалекое, не посылало звук. Все из-за празднества. Только Лягушка, напрочь лишенная пиетета и святости, распевала громко и похабно:
Вдруг что-то сбежало вниз по коре фигового дерева, скользнуло вниз ниткой черных бус. Кокетливо изогнулось, приподняло голову – да и заиграло мириадами оттенков своего панциря на жарком ликующем солнце.
Конечно же, это была Сколопендра.
Фиговое дерево, благоволя ей, зашуршало листвой, и на этот звук отозвались тут же подобострастные сорняки. Сколопендра проворно взбежала на крупный камень, где всегда танцевала, обласканная солнцем-солнышком. И уж так она там завертелась-закрутилась, то круги выписывая, то целые восьмерки, и такое море бликов рассыпал ее блестящий панцирь – всем вокруг только и оставалось, что глаза свои закрыть-прикрыть.
Тогда Лягушка подала знак, и из зарослей выпрыгнул ее старший сын, тучный Жаб. С глубоким заискивающим поклоном передал он Сколопендре письмо от своей матушки. Та взяла его своей тридцать седьмой конечностью и спросила у сорняков, верно ли послание проштемпелевано.
– Мы – древнейшие травы этого мира, – ответствовали сорняки, – но даже нам на твой вопрос не ответить: слишком уж часто меняются правила пересылок. О них знает все одна только Кобра, одна лишь Кобра по имени Индра.
Тогда, конечно, позвали Кобру. Она проверила все штемпели и зачитала текст письма вслух:
