А Гиллель как ни в чем не бывало продолжал:
– Пробужденный однажды во веки веков не умрет; сон и смерть суть одно и то же.
«…
Сердце защемило от смутной, внезапно нахлынувшей тоски при этих словах.
– Две тропы следуют параллельно друг другу: стезя жизни и стезя смерти. Тебе была передана книга Иббур, и ты прочел в ней. И душа твоя потянулась к жизни…
«Гиллель, Гиллель, дай мне пойти тем же путем, что и у всех людей, – стезей смерти!» – заходилось в неистовом вопле все мое естество, охваченное паническим ужасом.
Лик Шемая Гиллеля словно застыл, стал суровее.
– Люди не идут никакой стезей – ни жизнью, ни смертью. Их только кружит, будто песчинки на ветру. В Талмуде говорится: «Прежде чем Бог сотворил мир, он поставил перед своими созданиями зеркало, чтобы они увидели духовные страдания бытия и наслаждения, какие впоследствии им уготованы. Тогда одни приняли страдания, другие отказались, и Бог вычеркнул их из книги живых». Ты же направляешься по своей дороге, избранной волей твоей. Даже если сам ты этого теперь не осознаешь, ты призван самим собой. Не печалься, всему свое время: со знанием придут и воспоминания. Ибо знание и память – одно…
Дружеский, почти ласковый тон, явственно звучащий в словах Гиллеля, вернул мне утраченное было спокойствие. Я чувствовал себя так уютно, словно больной ребенок на груди отца.
Подняв глаза, я увидел, что в комнате невесть откуда образовалась целая толпа каких-то людей, обступивших нас плотным кольцом. Одни были в белых саванах, традиционно полагавшихся усопшим раввинам, другие – в треуголках и старинного фасона башмаках с серебряными пряжками; но Гиллель махнул рукой у меня перед глазами, и помещение, как и прежде, опустело.
Потом, проводив меня до лестничной площадки, старый архивариус дал мне с собой зажженную свечу, чтобы я не споткнулся впотьмах на ступеньках и целым и невредимым добрался до своей чердачной каморки.
Лежа в постели, я долго ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть, но это не помогало, и мало-помалу мной овладело какое-то странное состояние: ни сон, ни бред, ни явь.
Свет я выключил, но и без него видел все вокруг так отчетливо, что мог различить каждую мелочь. Я чувствовал себя вполне комфортно: не донимала болезненная тревога, как это часто присуще таким состояниям.
Еще никогда в жизни я не обладал способностью мыслить так остро и ясно, как теперь. Здоровый, бодрый ритм дирижировал моими нервами, привел в порядок мысли, выстроил их стройными рядами, как армию, готовую к моим приказам. Стоило только крикнуть, и они вытянулись передо мной и выполняли все, чего бы я ни пожелал.
Мне вспомнилась камея из авантюрина[26], над коей я тщетно бился вот уже несколько последних недель, потому что многочисленные вкрапления кварцита мешали проступить чертам лица, вырисовывавшимся в моем воображении, – и вдруг решение пришло само собой! Я точно знал, как вести резец, чтобы совладать со структурой камня. Прежде – раб целой вереницы фантастических впечатлений и призраков, о которых и сам толком не знал, были то мысли или реальные ощущения, сейчас я сознавал себя господином в своем собственном отечестве.
Математические задачи, лишь с трудом разрешаемые на бумаге, я умел теперь легко одолевать сразу в уме. И все потому, что во мне пробудилась новая способность видеть и запоминать то, что как раз было мне нужно: цифры, формы, предметы и краски. А когда передо мной вставали вопросы, для чьего разрешения этих средств не хватало – проблемы философии и всякого прочего, – вместо внутреннего зрения вступал в игру слух, и я ясно различал голос Шемая Гиллеля.
Чудесные откровения стали доступны мне. То, что тысячи раз я безучастно пропускал мимо ушей, предстало передо мной, исполненное великой ценности. Что я прежде учил наизусть, то сейчас усваивал или даже
Влиятельные идеалисты с чванной физиономией и грудью, увешанной орденами, еще так недавно взиравшие на меня свысока, униженно снимали теперь маску и извинялись: они сами ведь – только нищие, трудящиеся во благо великого наглого обмана.
Может, и это – сон? Может, я даже не говорил с Гиллелем?
Я потянулся к креслу, поставленному у постели. На нем, задутая, стояла свеча старого архивариуса. Счастливый, как маленький мальчик в сочельник, убедившийся в том, что его чудесный рождественский подарок реален, я закутался в одеяло снова – и, как пес-сыщик, углубился в чащу тайн духа, окружавшую меня.
Прежде всего я постарался вернуться к тому моменту своей жизни, о котором у меня еще сохранялись воспоминания. Лишь оттуда, казалось мне, я бы, возможно, смог постичь отрезок своего бытия, по странному стечению судьбы оставшийся окутанным тьмой. Но, несмотря на все мои потуги, дальше темного двора нашего дома выбраться я не мог, видя только сквозь просвет подворотню Аарона Вассертрума, – будто век прожил резчиком камей в этом доме, будто резчиком камей и родился; ребенком я себя не помнил.
