Странный гость полностью

– Ненавижу? – Харузек засмеялся и закашлялся. – Речь о ненависти уже не идет. Не то это слово – ненависть. Еще только предстоит придумать такое слово, которое отражало бы всю мою палитру чувств к нему. Строго говоря, не он сам мне ненавистен… не он, но его кровь. Понимаете, о чем я? Как хищный зверь, я чую, когда хоть одна капля его крови течет в жилах другого, а здесь… – Он скрипнул зубами, запнулся. – Здесь, в гетто, это не редкость. – Явно переволновавшись, он умолк, подошел к окну и уставился вниз. Его спина ходила ходуном: он всячески подавлял в себе приступ кашля. – Смотрите, что же это? – вскрикнул он вдруг и поманил меня рукой. – Да скорее же, скорее. У вас тут найдется бинокль или что-нибудь наподобие?..

Мы стали осторожно наблюдать из-за занавески.

У входа в лавку старьевщика стоял глухонемой Яромир и, насколько мы могли счесть по его жестам, предлагал Вассертруму купить у него маленькую вещицу, поблескивающую у него в ладони. Старьевщик, как коршун, выхватил подношение и ринулся в лавку. Через мгновение он вновь появился – бледный, словно смерть – и схватил Яромира за шиворот. Тот не поддался, и между ними началась потасовка. Но неожиданно Вассертрум оставил юношу и о чем-то задумался, со злобным видом закусив свою заячью губу; потом бросил на мое окно подозрительный взгляд и, дружески взяв Яромира под руку, повел его в лавку.

Мы ждали около четверти часа: очевидно, они никак не могли сторговаться.

Наконец глухонемой с довольным лицом вышел на улицу и скрылся из виду.

– Что на это скажете? – спросил я. – По-видимому, ничего серьезного не было? Бедняга просто-напросто хотел ему что-то продать…

Студент, не удостоив меня ответом, молча сел за стол. Очевидно, и он не придал сцене значения, ибо начал с того, на чем прежде прервался:

– Да, как я уже вам сказал, мне скорее уж ненавистна его кровь. Дайте мне знать, мастер Пернат, если я опять начну выходить из себя. Хочется донести до вас мысль без горячки. Да и разве могу я растрачивать свои эмоции сейчас? Так, того и гляди, и раскаянье пару палок в колеса вставит. Поистине стыдящийся должен говорить смиренно, без пафоса, как проститутка или… или как бард. С тех пор, как мир существует, никому не пришло бы и в голову от горя заламывать руки, если бы этот наглядный жест не выдумали актеры.

Я понял, что он сознательно уходит от сути дела: прежде всего, чтобы успокоиться. Вряд ли, впрочем, ему это удавалось. Меряя нервными шагами комнату, он подхватывал то один, то другой предмет, рассеянно изучал его, водворял обратно.

Потом вдруг Харузек снова заговорил:

– Я различаю его кровь по малейшим, ничтожнейшим человеческим жестам. Я видел детей, похожих на него. Их считают его детьми, но они не его породы, меня не обманешь в этом вопросе. Много лет я не знал, что доктор Вассори – его сын, но в конце концов – почуял это… Еще мальчишкой, когда я понятия не имел, что меня связывает с Вассертрумом, – он на мгновение воззрился на меня испытующе, – еще в детстве я обладал этой способностью. Меня топтали ногами, меня били – во мне живого места не сыщешь; меня морили голодом и жаждой – но никогда я не мог ненавидеть тех, кто меня истязал. Я не мог ненавидеть. Во мне не было больше места для ненависти. Вы меня понимаете? Но, несмотря на это, все мое существо было проникнуто этим чувством. Вассертрум никогда ничего дурного лично мне не делал: не бил, не унижал и даже не бранил, когда я шатался с уличной шпаной… да, это все я прекрасно осознаю… и все-таки вся моя ярость, вся жажда отмщения направлены на него одного. Удивительно, что при всем при этом в детстве я никогда не пакостил ему. Если другие в моем кругу что-то замышляли против него, я разворачивался и уходил. Зато потом я часами мог стоять в воротах, за дверью, и смотреть на него через проем – до тех пор, пока не темнело в глазах от необъяснимой, изматывающей неприязни. Тогда-то, сдается мне, и зародилось то особенное чутье, что неизменно дает о себе знать, когда я вступаю в контакт с людьми или даже вещами, имеющими к Вассертруму отношение. Бессознательно изучив тогда в совершенстве всю его параферналию – как он одевается, как ест и пьет, как вертит предметы в пальцах и кашляет, – я с первого взгляда безошибочно различаю его следы во всем и повсюду.

– Настолько это въелось вам в душу, – вырвалось у меня.