Странный гость полностью

– Да, и впоследствии это обернулось чуть ли не манией. Я чурался самых невинных вещиц лишь потому, что меня донимал вопрос, не побывали ли они в его руках. А другие вещицы я, напротив, особо ценил и лелеял за абсолютно доказанную непричастность… как друзей, которые тоже хотят ему зла. – Харузек замолчал на мгновение и устремил вдаль отстраненный взгляд. Бездумно положив руку на мой стол, он нащупал штихель и чуть сжал его. – Когда же потом сострадательные люди собрали для меня деньги и я стал изучать медицину и философию… а главное, освоил последовательный анализ… тогда я понял, что подобный глубокий антагонизм можно испытывать лишь к чему-то, что составляет часть тебя самого. И когда впоследствии мне удалось постепенно узнать все: и то, кем была моя мать, и… и кто она и сейчас, если она еще жива… и то, что мое собственное тело… – Он отвернулся, чтобы я не видел его лица. – Мое собственное тело – это тоже его достояние. Ну да, Пернат, к чему мне скрывать от вас: этот негодяй приходится мне отцом! Тогда все наконец стало ясно как божий день. Порой я готов даже объяснить себе этим и болезнь свою, и то, что я харкаю кровью: тело протестует против нее, она ведь – как у него. Протестует и в порыве отвращения извергает наружу…

Я шокированно покачал головой.

– Нередко моя ярость закипала даже во сне, – продолжал Харузек, – тешила картинами всевозможных мук, которые я мог бы уготовить отцу. Но я прогонял все эти образы: они оставляли во мне лишь тягостный осадок неудовлетворенности. Когда я размышляю о себе самом и с изумлением нахожу, что, кроме отца и его крови, нет, в сущности, во всем мире никого и ничего, достойного моей ненависти или даже простой антипатии, становится как-то даже тоскливо, противно: мол, я ведь мог бы и добрячком прослыть. Но не прослыву уже, слава богу. Не подумайте только, что меня так ожесточила печальная участь. О том, что он сотворил с моей матерью, я узнал только сравнительно недавно. Нет-нет, и у меня был счастливый день – самый счастливый, какой только может выпасть на долю смертного! Я не знаю, знакомо ли вам внутреннее, искреннее, пламенное благоговение – до того дня я тоже его никогда не испытывал, – но в тот день, когда Вассори покончил с собой и я стоял внизу и смотрел, как Вассертрум получил это известие… как с тупым видом принял его, как потом битый час простоял неподвижно, вздернув только еще выше свою багровую губу и по-особому подобравшись… вот тогда-то я ощутил подлинную благодать. Вассертрум считал Вассори одним из лучших своих созданий, если не наилучшим, – и вот теперь его нет. Знаете почерневшую от времени икону Божьей Матери в нашей церкви? В тот день я преклонил перед ней колени и почувствовал себя так, будто попал в рай. А в раю, знаете ли, тихо, и темно, и очень-очень радостно…

Я смотрел на стоявшего передо мной Харузека, на его большие мечтательные глаза, полные слез, и мне вспомнились слова Гиллеля о непознаваемости темного пути, которым следуют люди, предназначенные смерти.

Харузек заговорил опять: