Странный гость полностью

– Глупо было бы отрицать, что у моей вражды есть и более понятные основания, так сказать, «внешние обстоятельства»… но о них неинтересно говорить. Все эти факторы хоть и притворяются дорожными указателями, вехами, на самом деле – пустая скорлупа. Факты – это выстрелы пробок в потолок, брызги шампанского на столе… и надо быть кретином, чтобы считать это истинной сутью праздника. Вассертрум сумел охмурить мою мать… да, он охмурил ее, а потом продал в публичный дом. Не такое уж и большое дело, когда у тебя много друзей и родни в полиции… но он сделал это не потому, что она, красивая женщина, ему надоела. Вовсе нет! Я слишком хорошо знаю его суть. Он продал ее в тот самый день, когда с ужасом понял, что слишком сильно ее любит. Такие, как он, поступают иногда как будто себе в ущерб, но зато всегда одинаково. Жажда наживы просыпается в нем всякий раз, когда является перекупщик, не намеренный продешевить. Он обставляет все так, словно ему неприятно или даже жалко расставаться с товаром… он насквозь пропитан чувством собственности. Будь в нем какой-то идеализм – наивысшим идеалом для Вассертрума стало бы в один прекрасный день раствориться в абстрактном понятии обладания. Но тогда его целиком захватил безумный страх, что он уже не может больше на себя положиться, что не хочет, а должен с чем-то расстаться… что кто-то свыше сковывает его волю – или то, что ему кажется собственной волей, – наслав на него этот морок любви. Вот и вся причинно-следственная связь: поверив, что для того, чтобы и дальше оставаться собой, ему нужно продать мою мать в бордель, он ее, конечно же, продал. Продал – и будто двух зайцев одним выстрелом убил, потешил сразу две низменных страсти: жажду наживы и… врожденный мазохизм. Простите, мастер Пернат, – голос Харузека неожиданно зазвучал так сухо и так дeловито, что я испугался, – простите, что я говорю обо всем этом с таким спокойствием. Когда учишься в университете, съедаешь фут ненужной книжной пыли – и приучаешься невольно излагать на каком-то птичьем языке…

Ради него я заставил себя улыбнуться. В глубине души я хорошо понимал, что он еле сдерживает рыдания. Ему требовались моя помощь или хотя бы временное послабление страданий. Я незаметно достал из комода последние сто гульденов и спрятал в карман.

– Скоро вы закончите университет, – сказал я, – и станете врачом. Попадете в другую среду – и в душе у вас наступит мир. Когда у вас финальный экзамен?

– На днях. Я должен сдать его ради своих благодетелей. Хотя смысла, в сущности, нет ни малейшего: жить немного осталось, дни мои сочтены.

– Вы слишком сгущаете краски.

– Так экспрессивнее, а экспрессия сбивает планку моих страданий. Да и потом, у меня перед глазами день и ночь стоят не лучшие образцы профессии: тот же Вассори… Разве что жаль, что моя благотворительная деятельность в гетто окончится. – Он взялся за мятую шляпу. – Что ж, не смею больше занимать вас. Думаю, вопрос обсужден – ведь так? Если узнаете что-нибудь новое про судьбу доктора Савиоли, буду рад весточке. Скажем, поставьте на подоконник зеркало, когда будете готовы встретиться; так я пойму, что стоит зайти к вам. А вот ко мне в подвал, прошу, не заходите: Вассертрум сразу же пронюхает, что мы сообщники. Вообще, страсть как хочется узнать, какой дорожкой он пойдет к вам теперь, после приезда к вам этой дамы… Сошлитесь на то, что она привезла вам в починку какое-нибудь украшение, а если он будет очень настойчив в расспросах – нахмурьте брови и упрекните во вторжении в частную жизнь… так, потехи ради.

Я никак не мог улучить подходящий момент, чтобы вручить Харузеку деньги. Взяв с подоконника восковую формовку, я обратился к нему:

– Пойдемте, я немного провожу вас.

– Не отвлекайтесь, правда.

– Нам в любом случае по пути. Я… я хотел зайти к Гиллелю, – приврал я.

– Вы с Гиллелем знакомы? – оторопел студент.

– Да… получается, и вы тоже? Неужели этот достойный человек – тоже ваша цель?

– Что вы, что вы. Типун вам на язык.

– Вы так серьезно это сказали, будто я вас ненароком задел.

Харузек задумался.

– Нет, не задели. Но Гиллель – и впрямь человек достойнейший. Полагаю, тут что-то бессознательное: всякий раз, как встречаю его на улице, хочется сойти с тротуара и пасть на колени перед ним… как перед монахом, несущим хлеб и вино. Этот человек – полный антипод Вассертрума. У христиан здесь, в еврейском квартале – и они в этом конкретном случае осведомлены очень плохо – он слывет за скопидома и тайного богача, хотя на самом деле безумно беден.

– Беден? – удивился я.