– О да. Как бы не еще более нищий, чем я. Слово «прибыль», полагаю, знакомо этому человеку только из книг. Когда он первого числа возвращается из ратуши, все еврейские попрошайки окружают его: они знают прекрасно, что он готов отдать первому встречному все скудное жалование, чтобы потом на пару с дочкой еле тянуть лямку от голода. Если есть правда в древнем предании Талмуда, будто из дюжины еврейских колен два – святые, а десять – прокляты, то Гиллель олицетворяет оба святых колена, аВассертрум вобрал в себя все десять колен безбожников. Никогда не замечали, что творится со старьевщиком, когда архивариус проходит мимо? Любопытное зрелище. Такая кровь смешаться не может: дети родились бы мертвыми, если бы только сами матери не отдали душу прежде от ужаса и гнета. Опять же, Гиллель – единственный, кого Вассертрум не просто избегает, а
Мы пошли вниз по лестнице.
– По-вашему, сейчас есть еще каббалисты – и каббала что-нибудь значит? – спросил я, с нетерпением ожидая его ответа. Но он, по-видимому, не расслышал.
Я повторил свой вопрос.
Он уклонился от ответа опять и показал на дверь, сколоченную из старой коробочной древесины.
– У вас новые соседи – евреи, очень бедные: юродивый музыкант Нафталий Шафранек с дочерью, зятем и внучатами. Ближе к ночи, если он остается один с девчонками, на него находит дурь: он их связывает за большие пальцы, чтобы не убежали, втискивает в старую клетку для кур и наставляет в «пении», как он это называет, чтобы позднее они сами могли заработать на кусок хлеба. Заставляет их разучивать самые бессмысленные песни, какие только вообще существуют, неизменно на немецком. Он их сам, видимо, где-то и когда-то подслушал – и теперь думает, болезный, будто это прусские патриотические гимны или что-то вроде того…
И действительно: из-за двери сочилась тихая, странная музыка. Смычок на высоких нотах однообразно тянул похабный мотивчик, а два тоненьких детских голоса выводили нестройно:
Звучало это в равной степени дико и смешно, и я невольно расхохотался.
– Зять Шафранека обивает пороги почтовых отделений, сковыривает с выброшенных конвертов марки. Дома – сортирует, и если попадаются такие, что проштемпелеваны только с одного края, он их складывает и режет пополам. Нештемпелеванные половинки он потом склеивает и продает, будто новые. Поначалу – прибыльное дело было, до гульдена в сутки приносило. А потом об этом прознали крупные пражские негоцианты, тоже жиды, и сами наловчились такой гешефт[33] проворачивать. На их долю теперь – все сливки… Ну а жена его – а что жена? Слышал, торгует рассолом у входа на рынок.
– Скажите, Харузек: вы помогали бы нуждающимся, будь у вас лишние деньги? – скороговоркой спросил я. Мы стояли уже у двери Гиллеля, и я постучался.
– Вам кажется, не стал бы? Эх, плохо же вы обо мне думаете…
Из-за двери раздались шаги Мириам, и я все ждал, как она повернет ручку. Когда это все-таки случилось, я подался к студенту и ловко сунул ему деньги в карман.
– Я-то как раз думаю о вас исключительно хорошо. Это вы были бы вправе считать меня плохим человеком, если б я вам не помог.
Он не успел отнекаться: я пожал его руку и юркнул в квартиру архивариуса. Бросив Мириам приветствие, я вслушался: как он поступит дальше?
Студент Харузек постоял немного, потом тихо расплакался и медленно, нетвердой поступью стал спускаться по лестнице. Он шел, будто старик или инвалид, которому, чтоб не упасть, непременно нужно держаться за перила.
В квартире Гиллеля я очутился впервые.
Обстановка казалась почти спартанской: скорее тюремная камера, нежели жилье. Из мебели здесь имелись только два стула, стол и секретер; деревянные полки висели на стенах справа и слева от меня.
Пока Мириам сидела передо мной у окна, я правил свой восковой образец.
– Разве нужно видеть перед собой лицо, чтобы уловить сходство? – робко спросила она – единственно, похоже, для того, чтобы тягостное молчание не затянулось. Я старался не встречаться с ней взглядом. Она не знала, куда девать глаза от стыда за убогость жилья, а я краснел от раскаяния: ни разу ведь не позаботился узнать, как им с отцом живется.
Но я должен был все же ответить:
