– Не столько для того, чтобы уловить сходство, сколько чтобы сравнить, верно ли память рисует образ. – Говоря это, я понимал, что лгу, сотрясаю попусту воздух. Долгие годы я слепо придерживался ошибочного правила, будто для художественного творчества необходимо изучать внешнюю природу; и только с тех пор, как в ту ночь меня разбудил Гиллель, я уразумел секрет
Смысл был мне говорить о возможности проверять лишенное погрешностей суждение ока разума грубыми средствами обычных глаз! Мириам, по-видимому, думала о том же, судя по удивленному выражению лица.
– Не поймите это излишне буквально, – попытался оправдаться я. Она внимательно наблюдала, как я размечаю воск грифелем.
– Должно быть, очень трудно перенести это потом в совершенной точности на изделие из камня, – заметила она.
– Дело привычки… сто раз ошибешься, а со сто первого и до конца дней своих – ни за что. – За этим моим ответом вновь растянулся период безмолвия.
– Можно будет взглянуть на камею, когда она будет готова? – наконец обратилась ко мне девушка.
– Конечно. Я ее только для вас и делаю, Мириам.
– Ох, не надо. Мне… мне правда не нужно… – Она в волнении сжала кулаки.
– Неужто даже такой пустяк вы от меня не примете? – спросил я. – Я бы хотел сделать для вас гораздо больше.
Девушка поспешно отвернулась.
Да что это я! И кто меня только за язык тянул с моими дурацкими предложениями! Все прозвучало так, словно я намекал на их бедность. И как оправдаться? Не выйдет ли мне попытка сгладить неловкость боком?
Осторожно подбирая слова, я начал издали:
– Выслушайте меня спокойно, Мириам! Прошу! Я обязан вашему отцу многим – вы себе не представляете даже…
Она посмотрела на меня нерешительно и, очевидно, не поняла.
– Да, да – бесконечно обязан. Обязан больше, чем жизнью.
– За то, что он вам помог, когда вы упали в обморок? А кто бы не помог!
Тут я понял, что ей неизвестны тайные узы, связующие меня с ее отцом. Дальнейший разговор протекал осторожнее: я пытался понять, сколь много мне дозволено сказать, не выдавая того, что Шемай скрывал от нее.
– Внутренняя поддержка гораздо важнее, по-моему, чем внешняя помощь. Я говорю о духовном влиянии одного человека на другого. Понимаете, Мириам, что я подразумеваю? Не только тело, но и душа подлежит излечению.
– И что же… разве отец…
– О да, он это сделал! – Я взял ее за руку. – И для меня большая честь – услужить если не ему самому, то хоть кому-то близкому! Будьте со мной хоть немного откровенны: у вас нет ни одного желания, которое я мог бы исполнить?
Она покачала головой.
– Думаете, мне судьба не мила?
– Думаю, у вас случаются заботы, от каковых я мог бы освободить вас. Вы обязаны – слышите? –
– А вы тоже живете тут, герр Пернат, – перебила она, улыбаясь. – Что же вас держит?
Я умолк. Она задала хороший вопрос. Почему я, собственно, здесь? Едва ли я мог себе это объяснить. «Что меня держит?» – спрашивал я про себя снова и снова и не мог никак это объяснить. На мгновение я позабыл, где нахожусь, а голова моя, будто отделившись от тела, воспарила куда-то высоко… в какой-то цветник, дышащий волшебными ароматами бузины… внизу, подо мной, был виден город…
– Кажется, для вас это непростой вопрос… скажите, я не сделала вам больно? – откуда-то издалека донесся до меня голос Мириам. Оказалось, она склонилась надо мной, глядя прямо в лицо с беспокойством. Очевидно, я долго сидел неподвижно, если так встревожил ее. На миг что-то заколебалось во мне и вдруг вырвалось неудержимо, переполняя; и в этом порыве я излил дочери архивариуса все, что имел за душой.
Я рассказал ей – как старому близкому другу, знакомому всю жизнь и надежному до такой степени, что никаких тайн меж нами быть не могло, – каким образом, со слов Цваха, узнал, что пережил умопомрачение и лишился воспоминаний о прошлом. Я поведал, что в последнее время все чаще и чаще перед глазами встают образы, относящиеся, наверное, к этим далеким годам; я содрогаюсь при мысли, что настанет минута, когда вновь обрету это прошлое – и, вполне возможно, снова свихнусь. Только то, что я посчитал связанным с ее отцом – мои переживания в подземном лабиринте и все последующее, – я скрыл от Мириам. Она придвинулась ко мне поближе и слушала, затаив дыхание, с глубоким, доставлявшим мне невыразимое наслаждение участием. Наконец-то рядом кто-то, кому можно довериться в час тягостного одиночества. Конечно, оставался и Гиллель – но мне он казался далеким и превосходящим во всем, как ангел, и таким же неуловимым, как свет.
Я сказал это ей, и она поняла меня. Он представлялся таким же и ей – хотя и был ее отцом. Он очень любил ее, и она отвечала тем же.
