Несколько часов спустя, шатаясь, как пьяный, я брел через вечернюю мглу в сторону гетто. Я шел не разбирая дороги и несколько раз, не отдавая себе должного отчета, сделал ходку по одному и тому же кругу. Дойдя до реки, я налег на чугунные перила и уставился на бегущую воду. Я все еще чувствовал у себя на шее руки Ангелины, видел перед собой каменную чашу фонтана с плавающей в ней гниющей желтой опалью. У этого фонтана мы с ней когда-то давно уже прощались – а совсем недавно она прошла со мной по мерзлому и сумеречному парку, молча поникнув мне на плечо… Я опустился на скамью, низко натянул шляпу. Я грезил. Волны били о набережную, и шум их поглощал последние неясные звуки засыпавшего города.
Когда время от времени я плотнее закутывался в плащ и открывал при этом глаза, река все больше и больше скрывалась в тени, покуда, наконец побежденная мрачной, тяжелой ночью, не превратилась в черную пелерину. Через нее бледным, сверкающим наплывом тянулась к противоположному берегу водяная пена.
Меня страшила мысль о возвращении в свою тоскливую келью.
Кутерьма коротких вечерних часов отдалила меня от нее.
Несколько недель, а быть может, и дней счастье проживет. Потом от него останется лишь воспоминание – красивая, но печальная картина.
А потом я стану чужим и здесь, и там: на обоих берегах реки.
Не лучше ли мне пойти к мужчинам? К своим друзьям: Цваху, Прокопу, Врисландеру. Они, наверное, сейчас в «Старике Унгельте». Я должен хоть на несколько часов заглушить свою безрассудную жажду поцелуев Ангелины. Скорее, скорее…
Я пробирался в густом тумане мимо бесконечного ряда домов, по сонным площадям. Передо мной вдруг грозно вставали черные памятники и одинокие караульные будки. Свет фонаря вырастал в огромный фантастический круг из поблекших радужных красок, потом – сжимался в желтый пронизывающий глаз и ускользал, наконец, куда-то за спину.
Мои ноги шаркали по широким каменным ступеням, посыпанным гравием. Я будто попал в некое ущелье, круто забирающее вверх. Слева и справа – высокая каменная ограда, а через нее перевешиваются голые сучья деревьев. Они точно с самого неба сбегают ко мне: стволов не видать, их скрыла мгла.
Сухие тонкие ветки проскребли по моей шляпе – и сломались. Кусочки древесины усыпали плечи моего плаща. Я отряхнул их в серую пустоту внизу, где терялись даже мои ноги.
Яркая точка нарисовалась вдалеке – одинокий огонек, точно повисший между небом и землей. Мне кажется или он движется?.. Загадочно все это.
Я, наверное, забрел куда-то не туда.
Предположим, я иду вверх по дворцовой лестнице у Фюрстенбергского сада[41].
Предо мной исполинская тень – голова в черном каменном колпаке: Далиборка, башня голода, где томились и умирали узники, покуда власть имущие в Оленьем рву гоняли дичь, забавляя себя охотой. Узкий переулок с амбразурами приглашает меня – петляющий пассаж из камня, явно не предназначенный для людей, ведь в него не протиснуться, не развернуться в нем… Вот я уже перед рядом домиков, каждый – не выше моего собственного роста; руку поднять – и достанешь до крыши. Я – на улице Алхимиков: здесь в Средние века бились над созданием философского камня и лунной отравы.
Отсюда один только выход: пойти обратно тем же путем.
Но я не смог найти его: кружил, кружил и всякий раз упирался в какие-то ворота.
Ничего не попишешь, придется к кому-нибудь постучаться, чтоб подсказали дорогу. «Странные дела, – подумал я. – Вот этот дом преграждает улицу – он выше других, и в нем, очевидно, живут. Разве я мог не заметить его? Вижу будто впервые. Наверное, белые стены сливаются с туманом».
Я прохожу через калитку по узкой садовой тропке, прижимаюсь лицом к окну – в нем темно. Стучу по стеклу – показывается еле различимый дряхлый старик со свечой в руке. Шаркающей походкой он доходит до центра комнаты, останавливается, поворачивается к запыленным ретортам и колбам вдоль стен, смотрит задумчиво на огромную клочковатую паутину по углам и только потом устремляет пристальный взгляд на меня. Глубокая тень залегла в его глазницах – можно подумать, они пустые, как у мумии.
Очевидно, меня он не видит – или не хочет видеть.
Я стучу по стеклу снова.
Старик даже не вздрагивает. Будто сомнамбула, он беззвучно покидает комнату.
Напрасно я жду. Стучу в дверь – никто не отвечает.
Не оставалось ничего, кроме как снова искать выход из тупика. Наконец мне удалось все-таки выбраться. Уже не помню, как я добрался до «Старика Унгельта»; первое зрелище, не искаженное туманом, – три моих товарища, сидящих вокруг старого прогнившего стола с тонкими глиняными трубками в зубах, триумвират добросердечных привидений в плохом свете старой висячей лампы. Зал был прокурен, но дым, конечно же, не чета мгле снаружи. В углу сидела усохшая, как палка, молчаливая пожилая официантка – с вязанием в руках, потухшим взглядом и желтым утиным носом.
Закрытые двери были завешены поблекшими красными драпировками, так что голоса посетителей из соседнего зала доносились сюда, точно тихое жужжание пчелиного роя.
