Не успел я договорить, как Мириам, спешно попрощавшись с Ангелиной, направилась к дверям. Я увязался за ней, чтобы хотя бы проводить до ее квартиры, но она, дружески улыбнувшись, остановила меня на лестничной площадке.
– Послушайте, Мириам, я не могу вот так, с наскока, высказать, как я к вам привязан… и… и что мне было бы в тысячу раз приятнее с вами…
– Не следует оставлять даму одну и заставлять ее ждать, господин Пернат… прощайте! Счастливо провести время! – Она пожелала это от всей души. Голос ее звучал естественно и ровно, однако я заметил, что прежнего блеска в ее глазах уже не было.
Мириам сбежала по лестнице. От горького чувства утраты у меня встал ком в горле.
Казалось, будто я только что потерял целый мир.
…Сам не свой сидел я рядом с Ангелиной, опьяненный ее близостью. Во весь опор неслись мы по переполненным улицам. Оглушенный кипевшим вокруг прибоем жизни, я различал лишь отдельные вспышки в проносящейся мимо пестряди: сверкающие серьги в ушах и блестящие цепочки на меховых муфтах, матовые цилиндры, белоснежные дамские перчатки, ярко-розовый бант на шее пуделя, с отчаянным лаем мчавшегося рядом с нашим экипажем, серебряная сбруя взмыленных вороных коней в упряжке – чудом разминулись мы в уличной толчее… Витрина магазина с блескучими драгоценностями и белоснежными жемчужными нитями, складки шелка на крепких девичьих бедрах…
Резкий ветер, дувший нам прямо в лицо, делал еще более ощутимым пьянящее тепло тела Ангелины. Постовые на перекрестках почтительно отскакивали в сторону, когда мы проносились мимо них. Наконец мы медленно поехали по набережной, усеянной каретами и бричками, мимо разрушенного каменного моста и толпы зевак, таращившихся на него. Я туда и не смотрел почти: малейшее слово Ангелины, трепет ее ресниц, игра ее уст были для меня куда важнее, чем каменные глыбы, подставлявшие свои плечи конгрегации льдин.
Парковые аллеи… утоптанная, податливая земля… и вот – шорох опавших листьев под конскими копытами. Марево в воздухе, исполинские голые деревья, густо обсаженные вороньими гнездами, пожухшая трава на лужайках с белыми островками подтаявшего снега – все проплывало мимо меня, словно во сне.
Лишь как-то вскользь, почти равнодушно Ангелина вспомнила о докторе Савиоли.
– Теперь, когда лихо миновало, – сказала она с очаровательной непринужденностью, – и я знаю, что он поправляется, вся эта история, что со мной случилась, кажется мне такой невыносимо скучной… Я хочу опять всему радоваться, закрыть глаза, нырнуть в яркий омут жизни… Думаю, все женщины такие. Только в этом не признаются. Или настолько глупы, что и сами того не знают. Не так ли? – Моих ответов она даже не слушала. – А вообще, мне женщины неинтересны. Не воспринимайте, конечно, мои слова как лесть, но на самом деле присутствие симпатичного мужчины милее самого интересного разговора с мудрой дамой. По гамбургскому счету, все эти разговоры – просто вздор. Если повезет – о нарядах, но мода вовсе не так уже часто меняется. Ах, не правда ли, у меня ветер в голове? – спросила она вдруг так кокетливо, что я, захваченный ее обаянием, еле удержался, чтобы не поцеловать ее. – Скажите, что я права! Ветер – и ставни хлопают!
Она еще ближе придвинулась, еще теснее прижалась ко мне.
Мы миновали аллею и ехали теперь мимо парка с деревьями, напомнившими мне торсы неведомых чудовищ, обезглавленных и четвертованных.
На скамейках, греясь на солнце, сидели люди. Они смотрели нам вслед и шептались.
Мы молчали, каждый – в своих мыслях. «Ангелина совсем другая, – думал я, – ничуть не похожа на ту, какой я ее себе представил. Будто только сегодня я пригляделся к ней… да разве же это та самая дама, искавшая моего утешения в соборе?»
Я не мог оторвать глаз от ее полураскрытого рта.
Она все еще не говорила ни слова. Казалось, перед ней проносились какие-то картины.
– Знаете, сударыня…
Экипаж покатил по сырому лугу. Повеяло ароматом талой земли.
– Для вас – просто Ангелина, – тихо поправила она меня.
– Знаете, Ангелина, сегодня всю ночь вы мне снились, – глухо вырвалось у меня.
Она всплеснула руками и посмотрела на меня удивленно.
– Как странно! А мне снились вы! И как раз сейчас я думала об этом!
Разговор снова зашел в тупик. Рука дамы едва заметно дрожала у меня на груди. Она как-то виновато отвела от меня взгляд. Я медленно поднес к губам ее пальцы, осторожно стянул надушенную белую перчатку, услышал, как дыхание ее стало прерывистым… и, в порыве страсти забыв про благоразумие, впился алчными губами ей в ладонь.
