Врисландер, в конусообразной шляпе с широкими полями, смуглолицый и усатый, со шрамом под глазом, походил на голландца-утопленника родом из давно минувших эпох. Иешуа Прокоп с вилкой, лихо торчащей на манер индейского пера из его «музыкантской» буйной шевелюры, отстукивал своими непомерно длинными костлявыми перстами тихий ритм – и с интересом наблюдал, как Цвах наряжает пузатую бутыль арака[42] в красное платье марионетки.
– Он делает Бабинского, – с серьезным видом объяснил мне Врисландер. – Слышали, кто такой Бабинский? Цвах, расскажите же поскорее Пернату, кто был Бабинский!
– Бабинский, – тут же начал Цвах, не отрываясь ни на миг от работы. – Бабинский был когда-то известным разбойником в Праге. Долгие годы занимался он своим гнусным делом. Никому не приходило и в голову подозревать его. Но мало-помалу стали обращать на себя внимание случаи исчезновения членов семей высшего общества. Вначале это замалчивали, потому что и в этом были хорошие стороны: не все наследники, как говорится, одинаково желанны… Но настал момент, когда молчать стало нельзя: могла пострадать репутация, пойти всевозможные толки. Особенно в тех случаях, когда вдруг исчезали девицы-невесты. Объявления в газетах в духе «Все простим, ты только возвратись» стали появляться все чаще и чаще. Бабинский, легкомысленный, как почти все душегубы с пунктиком, вот этого-то обстоятельства и не учел: о его промысле широко заговорили. Грабежи позволили ему, человеку идиллического склада, ко времени приобрести себе маленький уютный домик в прелестном райончике на юге Праги – чистый, опрятный, с геранью в саду.
– Экий труженик-сибарит! – хохотнул Врисландер.
– Трудился он, к чести его, все же не так много, чтобы скупить еще и соседские земли. Пришлось ему, с целью незаметно предавать земле тела своих множившихся день ото дня жертв, заменить дорогие сердцу цветочные клумбы – надо было видеть, с каким душевным трепетом и умилением любовался он на свою герань! – на безыскусные травянистые грядки, такие практичные могильные холмики. Их он мог без труда плодить, когда того требовал успех дела или удачный грабительский сезон. На этих-то грядках Бабинский и отдыхал по вечерам после трудов неправедных: любовался закатами да выводил на флейте грустные мотивчики…
– Попрошу!.. – прервал Цваха Иешуа Прокоп, достал из кармана самую настоящую флейту, приставил к губам и заиграл какой-то минор.
– Так хорошо знать музыкальные пристрастия вора! Вы лично там стояли и слушали? – удивленно спросил Врисландер. Прокоп недовольно уставился на него.
– Нет, Бабинский жил слишком давно. Но то, что он играл, я как композитор знаю отлично. Вам не понять: вы – не музыкант. – И он взялся дудеть дальше. Цвах, смежив веки, послушал эту музыкальную импровизацию, а потом, как Прокоп убрал инструмент назад в карман, продолжил:
– Кончилось тем, что на участке Бабинского вырос самый настоящий курган, а уж это-то не могло не вызвать у соседей определенные подозрения. Конечная заслуга разоблачения принадлежит, впрочем, одному скромному полицейскому из предместья Жижкова. Завидев издали, как Бабинский душит пожилую даму из высшего света, он подбежал на подмогу – и положил конец темным делишкам этого лиходея. Бабинский сперва сбежал и попробовал даже залечь на дно в своем пригородном Тускулуме[43], но его выволокли оттуда под белые рученьки. Суд, признав смягчающие вину обстоятельства, приговорил его к смертной казни через повешение. Необходимые принадлежности для казни было поручено доставить по сходной цене известной фирме братьев Ляйнен «Высококачественные товары из пеньки en gros und en detail[44]» и вручить их под расписку одному из высших чинов казначейства. Как бы то ни было, во время казни веревка оборвалась, Бабинского помиловали и приговорили к пожизненному заключению в тюрьме. Двадцать лет провел душегуб у Панкраца[45]. Ни разу не позволил он себе и словечка хулы в адрес тюремщиков – они до сих пор вспоминают его образцовое поведение с теплотой. В дни рождения кайзера ему даже разрешали играть на флейте…
Прокоп полез было опять в карман, но Цвах остановил его.
