– По всеобщей амнистии Бабинский был освобожден досрочно и получил должность привратника в монастыре Милосердных сестер. Труд хранителя ключей и садов не особо-то обременял его: уж лопатами да мотыгами этот человек владел отменно в силу былых похождений. Поэтому-то у него оставалось достаточно времени для просвещения разума и сердца высоконравственным, тщательно подобранным чтением. Последствия всего этого оказались чрезвычайно отрадными: по субботам, когда настоятельница монастыря давала ему вольную, чтоб погулял и немного развеялся, он всякий раз возвращался очень рано и говорил, что его удручает всеобщий упадок морали. Послушать его, так по вечерам улицы переполнены таким мерзким сбродом, что долг всякого мирного гражданина – укрыться у себя дома так рано, как только получится. В Праге в это же время почти во всех магазинах стали продаваться маленькие литые фигурки в красных плащах, изображавшие Бабинского. Члены семейств, пострадавших от него, любили покупать их и всячески изничтожать: жечь или дробить, давить под прессом… Фигурки были выставлены повсюду в витринах, и ничто так сильно не возмущало Бабинского, как такое вот внимание к его персоне. Он говорил, что это некрасиво – ежечасно напоминать перевоспитавшемуся и смиренному человеку о заблуждениях молодости; только в грубом, безнравственном обществе такое возможно. «До чего прискорбно, что власти не запретят это глумление», твердил он вплоть до самой смерти – и, как оказалось, не впустую, ибо вскоре литые фигурки взаправду везде вышли из продажи, а штамповать новые запретили.
Цвах щедро хлебнул грога из стакана и заговорщически переглянулся с Врисландером и Прокопом. Я заметил, как официантка с вязанием украдкой смахнула слезу.
– А вам больше нечего прибавить, кроме… ну, может, кроме того, что в благодарность за хорошую историю вы заплатите по нашему счету, досточтимый Афанасий? – спросил меня Врисландер после долгой глубокомысленной паузы.
Я рассказал им о своих блужданиях в тумане. Когда я дошел до описания увиденного мной белого дома, все трое, живо заинтересовавшись, схватились за трубки. Дослушав меня и хлопнув ладонью по столу, Прокоп воскликнул:
– Нет, ну подумайте только!.. Все легенды, какие у нас тут в ходу, Пернату приходится переживать самолично. Кстати, помните тогда эту историю с Големом? Она разъяснилась.
– Разъяснилась?.. – переспросил я удивленно.
– Слышали про блаженного нищего еврея Гашиля? Нет? Так вот, этот Гашиль и был Големом. Да-да, не удивляйтесь! Сегодня средь бела дня он мирно гулял по Сальпитергассе в своем знаменитом наряде восемнадцатого века – тут-то один бравый мясник его и словил арканом.
– Ничего не понимаю…
– А чего ж непонятного? Гашиль это был, говорю вам! Он сказал, что давно уже нашел это тряпье в какой-то подворотне. Да… а вот насчет белого дома – это уже поинтереснее. Есть такое предание, будто на улице Алхимиков есть дом, наблюдаемый лишь в туманные вечера – и то только избранными, счастливчиками. Его называют «Оплот крайнего фонаря». Тот, кто днем там бывает, видит только большой серый камень, а за ним – крутой обрыв до самого Оленьего рва. Почитайте за счастье, Пернат, что вы не сделали шага дальше: бьюсь об заклад, вы скатились бы вниз и все кости переломали. Под тем камнем, говорят, зарыт несметный клад. Камень этот заложил тут будто бы орден «азиатских братьев», основателей Праги; тут должны были построить дом, где под конец времен будет жить человек – вернее, андрогин, полумуж-полужена. На гербе у него будет красоваться заяц – кстати, заяц ведь символ Осириса… отсюда, наверное, и произошел образ пасхального кролика. Говорят, что Мафусаил лично охраняет это место, пока не придет время, чтобы Сатана не оплодотворил камня и не произвел от него сына, так называемого Армилуса[46]. Вы еще об этом Армилусе не слышали… а старые раввины ведают даже то, какой у него будет облик, когда гад явится на свет. Будут у него рыжие волосы, собранные сзади в косицу… два затылка, глаза – как два кривых серпа… и еще длинные, до самых пят, руки…
– Этакого франта стоит изобразить, – буркнул Врисландер и стал искать карандаш.
– Итак, Пернат, – закончил Прокоп, – когда вас постигнет счастье стать Андрогином и
Мне было не до шуток, и на душе у меня скребли кошки. Цвах это точно заметил – и, хоть и не знал причины моего сплина, решил приободрить:
– Не странно ли, что Афанасию явилось видение точно в том месте, о котором твердит молва? Даже оторопь берет! Мимо такого совпадения нельзя пройти равнодушно, если ты хоть сколько-нибудь веришь в тонкие чувства и скрытый мир. Что ни говорите, а я думаю: любопытно все это, дух захватывает! Эх, Пернат, завидую вам по-доброму!..
Врисландер и Прокоп приняли серьезный вид и своего слова не добавили.
– А вы что думаете, Евлалия? – спросил Цвах, обернувшись к официантке с вязаньем. Пожилая женщина почесала в затылке спицей, вздохнула, покраснела и протараторила:
– Вы бы уже шли домой, паскудник!
