– Какая дико напряженная атмосфера царила сегодня весь день, – заметил Врисландер, когда стих наш взрыв хохота. – Я ни разу даже не взялся за кисть, ни штришка не нарисовал. И почему-то у меня из головы не выходила Розина: помните, как она тогда танцевала во фраке?
– А она снова нашлась? – спросил я.
– Ага, «нашлась»! Наши шойхеты[48] нравов выхлопотали для крошки солидное деловое предложение: надо думать, у «Лойсичека» она бросилась в глаза господину комиссару. Во всяком случае, теперь она не просто шлендрает, а усердно работает и способствует притоку мужчин с деньгами в гетто. Сделалась отвратительной ловкачкой за такой короткий срок…
– Подумайте только, что женщина делает из мужчины, если он влюбится в нее, – уму непостижимо, – добавил Цвах. – Чтобы достать денег и иметь возможность бывать у нее, бедный мальчик Яромир устроился вольным художником. Ходит ныне по кабакам, малюет шаржи на посетителей, ежели те не против… говорят, даже получается!
Прокоп не разобрал и половины последних слов, потому брякнул невпопад:
– У вас с ней получается, значит? Разве Розина так уж подешевела? И как эта рыжая в плане обогревания старых мослов, а, Цвах? Как у нее щель – тесна ли еще, или уже успела подразработаться?.. Дайте, что ли, рекомендацию…
Тут официантка прямо-таки взвилась и негодующе улепетнула из зала.
– Старая вешалка! Уж кому-кому, но не ей монашку из себя корчить! По молодости-то, небось, сама… – сварливо прокомментировал ее уход Прокоп.
– Что вы к ней придираетесь? Да и вообще: у нее, вижу, просто закончилась пряжа, – осадил пошлеца Цвах.
Хозяин принес еще грога, и беседа постепенно приняла очень фривольный характер. Это взбаламутило мою кровь, и без того лихорадочно кипевшую. Я противился искусу, но чем больше сосредоточивался и думал об Ангелине, тем навязчивее все это лезло в уши.
Туман слегка поредел и зябко кололся, точно тонкими ледяными иглами. Но названий улиц прочесть было все еще невозможно, и я в очередной раз заплутал. Я перешел дорогу и нацелился завернуть за угол, как вдруг меня кто-то окликнул:
– Герр Пернат! Герр Пернат!
Я поднял голову, оглянулся. Никого…
Вдруг прямо передо мной открылась какая-то дверь. Над ней качался маленький, весь какой-то стыдливый красный фонарик. В проеме застыла фигура в светлых одеждах.
– Герр Пернат! Герр Пернат! – воззвала она.
Я с удивлением приблизился. Вокруг моей шеи обвились теплые женские руки, и при слабом свете я понял, что ко мне всем телом, нежно и многообещающе, льнет Розина.
Я проснулся поздно. Спал я тяжело, без сновидений, будто впав в летаргию.
Старая служанка или вовсе не приходила, или забыла протопить печку.
На мебели лежал слой пыли; пыль свалялась в шарики по углам комнаты.
День, едва начавшись, показался серым и недоброжелательным ко мне.
Дрожа от холода, я ходил по комнате взад-вперед.
Отвратительный запах перегара висел в воздухе. Вся моя одежда провоняла куревом.
Я распахнул окно – и снова закрыл: холодный, сырой воздух улицы был невыносим.
На крышах неподвижно сидели нахохлившиеся голуби. Куда ни обрати взгляд, всюду – постыло, безнадежно. И во мне самом все – разбито, разорвано.
Даже мое любимое кресло – и то протерлось, отовсюду торчит набивка. Надо позвать человека из мебельной мастерской… а хотя нужно ли? Пускай уж. Все одно – прах!
И до чего же безвкусные тряпки закрывают окна… может, свить из них веревку да и вздернуться к чертям? Больше не будут маячить у меня перед глазами все эти безобразные вещи. Придет конец мучительному, непролазному горю – раз и навсегда.
Да! Это самый разумный шаг.
Покончить со всем. Сегодня же.
И лучше – сейчас, с утра пораньше. Даже завтракать не стану. Какая гадость – лишать себя жизни с полным желудком, лежать в сырой земле с непереваренной, гниющей пищей в брюхе. Впрочем, это – дело десятое, а главное – чтобы никогда не светило больше солнце и не жгло бы душу своим наглым обманом о радостях жизни.
Нет, я не дам себя больше дурачить! Я не буду больше игрушкой в руках коварной, нелепой судьбы, которая то возносит меня, то вновь бросает куда-то – только для того, чтоб я уяснил лишний раз полную тщету всего земного. Я уже и так битком набит этим знанием! А то, что знаю я, – знает и всякий ребенок-несмышленыш, и всякая собака в гетто!
Бедная, несчастная Мириам! Вот бы я мог хоть ей помочь как-нибудь!
Нужно прежде всего принять решение, твердое и окончательное решение, пока вновь не проснется во мне проклятая жажда жизни и не поманит новыми миражами.
Сослужили ли мне все эти вести из иного мира сколько-нибудь добрую службу?
Нет! Толку от них – никакого.
Уже достаточно и того, что я все время хожу по зачарованному кругу, отягощенный множащимися горестными соблазнами. Тут только одно может помочь…
