Я прикинул, сколько денег у меня осталось на счету. Не очень-то много. Но средства эти – последняя ценность, закрепленная за моей ничтожной жизнью. Только они у меня и остались, да еще горсть драгоценных камней в шкатулке. Все это я сложу вместе и передам Мириам. Хотя бы на пару лет бедную девушку оставят заботы о завтрашнем дне. Я напишу письмо и Гиллелю: расскажу о терзавшем ее уповании на чудо. Отец сможет ей помочь. У него всегда найдется добрый совет.
Я пересыпал камни из шкатулки в карман и взглянул на часы. Если без отлагательств пойти в банк – за час можно со всем управиться.
Можно еще купить букет алых роз Ангелине.
Я весь содрогнулся. Отголосок страсти пронзил меня. Эх, еще бы денек пожить. Всего один день. А потом что? Снова в омут неприкаянности? Нет, и минута здесь – промедление сверх положенного! Я злорадно посмеялся над собственной слабостью, празднуя победу.
Я огляделся по сторонам. Может, еще какие-нибудь дела требуют завершения?
На глаза попался штихель. Я сунул его в карман.
Выброшу на улице. Давно уже планировал это сделать.
Инструмент был мне ненавистен. Из-за него я чуть не стал убийцей.
Стук в дверь… кто там опять ко мне?
Старьевщик – вот же неймется ему!
– Я на минутку, герр Пернатх, – пробормотал он в отчаянии, когда я известил его, что очень спешу. – На одну только минутошку… на пару словешек… – По лицу еврея градом катился пот. Он весь дрожал от волнения. – Можем поговориц наедине, герр Пернатх? Мне бы не хотелоц, чтобы опять пришел этот… Гиллель. Заприте-ка лучше дверь или давайце пойдем вон в ту комнацку. – Уже привычным порывистым жестом он увлек меня за собой. Зорко оглядевшись вокруг, старик прошептал хриплым голосом:
– Знаеце, я тут думал за наш прошлый разговор… это нам все ни к чему. Зачем нам этих проблем? Было – и прошло.
Я старался прочесть у него в глазах правду. Он выдержал мой взгляд и судорожно уцепился рукой за спинку кресла – такого усилия ему это стоило.
– Я вас услышал, господин Вассертрум. – Я старался быть с ним как можно любезнее. – Жизнь и без того печальна, незачем еще отравлять ее враждой.
– Как боженька молвице, право. – Он вздохнул облегченно, полез в карман – давешние часы с погнутыми крышками заплясали у него в ладони. – А штоб убедилиц вы, что я искренне, – примице в подарок пустяшок. Забесплатно.
– Зачем они мне? Вы уж извините, но… – Тут я вспомнил, что про него рассказала мне Мириам, и осекся. – А впрочем, ладно… давайте.
Кровь вдруг отхлынула от лица Вассертрума.
– Воц! Воц! – зашептал он. – Опяц этот Гиллель, собака…
Притворив дверь между комнатами для его успокоения, я пошел открывать. Но в этот раз пришел не Гиллель: через порог переступил, пошатываясь, студент Харузек. В знак того, что знает, кто у меня, он приложил палец к губам и в то же мгновение, не ожидая, что я скажу, завел тираду:
– Дражайший мастер Пернат! Как же я рад застать вас одного и в добром здравии! – Он вещал, будто актер со сцены; его напыщенные, деланые речи так явно диссонировали с его перекошенным лицом, что мне стало больно и жутко. – Мастер, я никогда не посмел бы явиться к вам как уличный оборванец. Уверен, мою затрапезную персону вы не раз и не два видали на улице… впрочем, что я болтаю – точно видали! Вы не раз даже милостиво подавали мне руку. Знаете, кому я обязан тем, что сегодня смог к вам прийти с отстиранным добела воротником и в опрятном костюме? Одному из благороднейших и, увы, самых непризнанных людей нашего города. К сожалению, многие на его счет заблуждаются – но зато я весь проникаюсь трогательным чувством, как только вспоминаю о нем. Он сам живет очень скромно, при этом – никогда не отказывает в помощи нуждающимся. С давних пор, видя, как он с удрученным видом стоит перед лавкой, я всей душой стремился подойти к нему и молча пожать мозолистую от праведных трудов руку… Несколько дней тому назад он окликнул меня, вручил денег, и так я получил возможность купить в рассрочку костюм. Вы догадались теперь, мастер Пернат, кто был моим благодетелем? Я оглашу это святое имя с гордостью, ибо я один всегда чувствовал: в груди этого человека бьется поистине золотое сердце. Итак – речь о господине Аароне Вассертруме!
Я понял, конечно, что Харузек ломал эту комедию ради старьевщика, слушавшего из-за двери. Но мне было неясно, какую цель он преследовал: едва ли такой грубой лестью выйдет обмануть привыкшего чуять везде подвох старика. По скептическому выражению моего лица Харузек понял, видимо, что у меня на уме, улыбнулся и покачал головой. Его последующие слова должны были, очевидно, доказать, что он отлично знает этого человека – и то, на какую удочку его можно поддеть.
