– Да, да! Дражайший Аарон Вассертрум! Как жаль, что я не могу сказать ему лично, какую нечеловеческую благодарность испытываю. Но и вас, мастер, заклинаю: никогда не говорите ему, что я у вас был и чем с вами поделился. Я знаю: людской эгоизм ожесточил его, вселил в его душу глубокое, непреодолимое, но, к сожалению, вполне оправданное недоверие. Я сам учусь на психиатра, но тут и премудрой науки не нужно, чтобы вот просто по-человечески понять: так лучше!.. Благодетель – да пребудет в неведении касательно того, как высоко я ценю его. Признаться во всем – значит поселить сомнения в его бедном сердце, а я этого не хочу. Пусть лучше он считает меня неблагодарным. О, мастер Пернат, – я сам несчастен с детских лет и знаю, каково это: быть одиноким и всеми покинутым! Я даже не знаю имени моего отца. Своей матери я ни разу не смотрел в глаза. Она, очевидно, умерла молодой. – Голос Харузека звучал необычайно таинственно и проникновенно. – Я уверен, она была из тех глубоких и скрытных натур, каковые попросту неспособны такое огромное чувство, как собственная любовь, облечь в слова или как-то передать. Уверен, Аарон Вассертрум – того же поля ягода. Вот, смотрите: у меня при себе вырванный лист из материнского дневника. Я всегда ношу его с собой, у сердца. Здесь сказано: невзирая на уродство отца, она любила его так, как еще никакая другая женщина на земле никого не любила. Но об этом, кажется, она никогда не говорила ему по такой же приблизительно причине, по какой я, например, не могу сказать Вассертруму – хоть разорвись у меня сердце – о всей глубине моей благодарности. Но из дневника я узнал и еще кое-что – ну, правда, скорее догадался, многих слов разобрать невозможно, они смыты слезами: отец мой – да сгинет память о нем на земле и на небе! – отец мой обращался, по-видимому, отвратительно с матерью…
Харузек вдруг оглушительно хрустнул коленями и рухнул на пол со всей мочи – по половицам пробежала дрожь. Я перестал понимать, притворяется он или и впрямь с ума сошел – до того исступленный у него вырвался крик:
– О Ты, Всемогущий, чьего имени человек не дерзает произнести – вот, на коленях я пред Тобой: проклят, проклят, проклят да будет мой отец во веки веков!
Сойдя на последних словах на страшный, жалобный хрип, он смолк, прислушался… и зловещая улыбка тронула его уста.
Я тоже это услышал.
Вассертрум скулил в соседней комнате, как побитая собака.
– Прошу простить, мастер, – продолжал Харузек притворно дрожащим голосом. – Я увлекся… заморочил вам голову… с утра до ночи молюсь о том, чтобы Всевышний даровал моему отцу, кем бы тот ни был, самый горький конец, какой только можно представить.
Я открыл рот, собираясь хоть что-то от себя добавить, но Харузек перехватил слово:
– Теперь, мастер Пернат, я перехожу к моей просьбе. Господин Вассертрум оказывал поддержку одному человеку, которого очень любил, – племяннику, по-видимому. Говорили даже, что это его сын, но едва ли, едва ли: в таком случае у него была бы та же фамилия. Его звали Вассори, доктор Теодор Вассори. Слезы застилают мне глаза, когда вспоминаю о нем! Я был предан ему всей душой, как если бы меня соединяли с ним неразрывные узы любви и родства. – Харузек всхлипнул, как будто не мог от волнения продолжать. – И этот… этот благороднейший человек… покончил с собой! Ужасно! Что подтолкнуло его к этому – я так и не выведал… я слишком поздно подметил изменения в нем… и потом, когда я стоял у смертного одра и лобзал его холодную руку, – я… не стану скрывать, мастер Пернат, разве ж то великий грех – заимствовать у покойного?.. Так вот, я присвоил себе одну розу с груди Вассори и сумел заполучить склянку с тем ядом, что так скоропостижно пресек его цветущую жизнь.
Харузек вынул скляночку и продолжал с дрожью в голосе:
– Все это я оставляю у вас на столе: и увядшую розу, и пузырек. Они служили мне доброй памятью об умершем друге. Как часто, в часы глубокого уныния, когда я сидел один и тосковал по матери, эта склянка тихо утешала меня! Я думал: стоит вымочить платок в ее содержимом, лечь, положить на лицо… и вскорости я безболезненно перенесусь в края, где мой добрый, дорогой Теодор обрел покой и отдых от трудов нашей скорбной юдоли. И я прошу вас, мастер Пернат – я затем и пришел, – примите эти вещи и передайте милому господину Вассертруму. Скажите ему, что получили их от лица, хорошо знавшего доктора Вассори, но попросившего вас о сохранении инкогнито – ну, может, от женщины какой-нибудь… пусть будет – от женщины. Мой благодетель поверит, для него это станет таким же драгоценным напоминанием, как для меня… пусть это станет выражением моей тайной симпатии. Я – бедняк, и это все, что у меня есть, но мне радостно знать: он получит мой дар – и даже знать не будет, что это я их ему препоручил. Ужасно приятно об этом думать… извините, дорогой мастер, за отнятое время – я пойду… заранее – огромное спасибо…
Он крепко пожал мне руку и подмигнул. Я не понял намек, и он шепнул мне что-то едва слышно.
