– Подождите, господин Харузек, я провожу вас немного, – повторил я автоматически слова, прочтенные по его губам, и вышел с ним на лестницу.
– Я понимаю, чего вы добивались этим спектаклем… Вы желаете, чтобы Вассертрум принял яд из той склянки. – Я сказал ему это в лицо, когда мы достигли первого этажа.
– Разумеется, – спокойно ответил Харузек.
– И вы думаете, что я приложу к этому руку?
– В этом, поверьте, никакой надобности нет.
– Но ведь вы попросили меня передать эти вещи Вассертруму?
Харузек отрицательно покачал головой.
– Когда вернетесь – увидите, что он уже сам взял их.
– Откуда такая уверенность? – с удивлением спросил я. – Этот стяжатель-старьевщик никогда не наложит на себя руки. Он слишком труслив. Такие, как он, не ходят на поводу у мимолетных импульсов.
– Значит, вы недооцениваете мощь словесного внушения, – серьезным тоном перебил меня Харузек. – Мне было бы нечем крыть, если бы я говорил там, наверху, нормальными человеческими словами. Но я заранее взвесил и отмерил каждое слово. На таких подонков, как Вассертрум, действует лишь самый низкопробный и звонкий пафос. Вы уж поверьте. Я мог бы нарисовать вам, как его физиономию косило при каждом моем слове. Нет такой звенящей пошлости, какая не пробивала бы на слезы чернь, изолгавшуюся до мозга костей! Будь я неправ – все театры мира давно бы уже лежали в руинах. Сентиментальность – один из вернейших симптомов завзятого негодяя. Тысячи нищих могут умирать с голоду – никто не проронит ни слезинки, но достаточно плуту примерить яркие тряпки и закатить со сцены истерику, как все начинают реветь белугой! Быть может, старик Вассертрум и забудет уже завтра то, от чего у него только что болело сердце, – все равно каждое слово, изреченное мной, оживет в его памяти в минуту, когда ему захочется пожалеть себя. В такие минуты великой скорби достаточно малейшего толчка – а о нем-то я и позабочусь, – чтобы самый отъявленный и трусливый из выродков потянулся за ядом. Нужно только, чтобы яд всегда был под рукой… его сынок тоже, наверное, не решился сам, но я помог ему.
– Страшный вы человек, Харузек! – воскликнул я негодующе. – Вам что, совсем не…
Он зажал мне рот рукой и увлек за собой в глубокую нишу в стене.
– Тише! Вот он, идет!
Шаркая и придерживаясь рукой за стену, Аарон Вассертрум спускался по лестнице.
Он прошел мимо нас, никого и ничего не видя.
Харузек торопливо пожал мне руку и шмыгнул следом за ним.
Вернувшись к себе в комнату, я увидел, что роза и пузырек исчезли, а вместо них на столе – часы с погнутыми золотыми крышками.
– Но мне нужно сегодня!.. – настаивал я.
– Сегодня никак не получится, – ответил мне банковский клерк. – Деньги выдадим только через восемь дней – таков срок закрытия счета. И это, поверьте, еще очень хороший срок: бывает, нужно и подольше подождать…
– Вызовите директора! Я… я не могу ждать восемь дней! Я уезжаю! Через час!
– Господин директор занят, – был ответ. – Вы же понимаете: из-за вас банк не имеет права идти на нарушение общепринятых правил…
Какой-то тип со стеклянным глазом, вместе со мной подошедший к клерку, хохотнул.
Восемь долгих дней… Ровно столько предстоит ждать смерти. Как долго. Две эпохи, целая жизнь. Я был так убит горем, что не заметил даже, сколько времени проходил взад и вперед перед входом в какое-то кафе. Наконец, я зашел туда – только чтобы избавиться от противного субъекта со стеклянным глазом. Он пошел за мною следом из банка, не отставал ни на шаг и, когда я оборачивался, делал вид, будто потерял что-то и высматривает это под ногами. На нем был светлый, клетчатый, совсем узкий пиджак и такие же клетчатые брюки, пузырящиеся у колен. Левый ботинок у него щеголял яйцевидной выпуклой заплатой из кожи – казалось, будто под ней на пальце ноги было надето крупное кольцо.
Едва я присел, как он тоже вошел и занял соседний с моим столик. Я уж было решил, что это попрошайка, и полез за своим кошельком, как вдруг мне в глаз угодил отблеск от перстней с бриллиантами, красовавшихся на его шишковатых пальцах шойхета. Час утекал за часом, а я продолжал сидеть, чувствуя, что от внутреннего напряжения непременно сойду с ума. Но куда мне податься? Домой? Или бродить по улицам?
Одна перспектива сквернее другой!
Спертый воздух, действующий на нервы перестук бильярдных шаров, сухой кашель подслеповатого господина, с головой ушедшего в чтение газеты, – звуки еще как-то можно было терпеть; но образы, двоившиеся и троившиеся в настенных зеркалах, – долговязый пехотный лейтенант, то ковыряющий в носу, то приглаживающий усы перед зеркальцем желтыми от табака пальцами, компания одетых в коричневые бархатные куртки противных, потных, суматошных итальянцев в углу за карточным столом – дико визжащих, стучащих по столу кулаками, то и дело смачно плюющих на пол… все это было выше моих сил.
