– Мне, к сожалению, нечего вам сообщить, герр советник. Уж точно – ничего, что вам могло бы быть интересно. Во-первых, я никакого Савиоли не знаю. Во-вторых, я убежден, что все слухи об измене фрау Ангелины мужу – гнусный поклеп.
– Вы готовы это подтвердить под присягой?
У меня захватило дух.
– Разумеется. Хоть сейчас.
– Гм-м-м… ну что ж, хорошо.
Мы оба надолго умолкли. Полицейский советник, похоже, о чем-то размышлял. Когда он снова поднял глаза, на его физиономии проступила напускная скорбь. Мне вспомнился невольно драматический номер Харузека, когда он заговорил слезным голосом:
– Мне же вы можете сказать, Афанасий! Мне, старому другу вашего батюшки… я ведь вас на вот этих руках носил! – Тут я чуть не расхохотался: у нас едва ли набралось бы лет десять разницы в возрасте. – Не правда ли, это была всего лишь самооборона?
Козлобородый писарь в который раз высунулся из-за конторки.
– Какая еще самооборона? – спросил я, недоумевая. – Против кого?
– Против Цотмана! – прямо мне в лицо выпалил советник.
Сказанное поразило меня, как удар ножа.
Я почувствовал, как вся кровь прилила куда-то к глазам. Мерзкий Вассертрум подарил мне те часы,
Полицейский советник перестал притворяться добрячком: оскалился и сощурился.
– Так, стало быть, вы сознаетесь в убийстве, Пернат?
– Нет. Вы ошиблись. Послушайте, я все могу объяснить.
– Расскажите все, что знаете о делах фрау Ангелины. Это скостит вам срок, – сразу же перебил меня советник, и я с горечью сообразил, что у него за игра.
– Я могу только повторить еще раз: ее вины тут нет.
Он стиснул зубы и обратился к козлобородому:
– Фиксируй: Пернат сознается в убийстве страхового агента Карла Цотмана.
Меня охватило бешенство.
– Негодяй! – взревел я. – Поклепщик! Да я тебя…
Я уже подхватил стул и почти запустил им в него, как подоспели охранники и надели на меня наручники. Советник раздулся и побагровел: ни дать ни взять томат на щедро удобренной навозом почве.
– А откуда у вас эти ходики? – У него появились вдруг в руках золотые часы с гнутыми крышками. – Признайтесь, вы сняли их с бедного Цотмана, когда он перестал дышать?
Вернув самообладание, я твердо и четко ответил:
– Эти часы подарил мне сегодня утром сбытчик старья Аарон Вассертрум.
Писарь за перегородкой заржал, словно лошадь, услышав мои слова. Его кривая нога, обутая в войлочную туфлю, истерически задергалась в приступе нечестивого веселья.
Шуцман, вооруженный винтовкой, конвоировал меня по ярко освещенным улицам. По обе стороны от закованного в кандалы преступника вились косяки уличной шпаны. Их матери, высовываясь из окон, грозили им скалками и всячески ругались на отпрысков.
Величественное здание суда с надписью на фронтоне: «КАРАЮЩЕЕ ПРАВОСУДИЕ – ОПЛОТ ЗАКОНОПОСЛУШНОГО БЮРГЕРА» я приметил еще издалека. Передо мной распахнули широкие ворота, и я зашел в вестибюль, где почему-то пахло готовящейся едой.
Какой-то заросший дремучей бородой служака при сабле, в форменном мундире и фуражке, но почему-то босой и без брюк – на нем были только подштанники не по росту, подвязанные тесьмой чуть выше синюшных лодыжек, – поднялся с ленцой, нехотя отложив ступку, полную кофейных зерен. Их помолом он, собственно, и занимался, пока не привели меня. Бородач велел мне раздеться; тщательно ощупал мои карманы и, вытряхнув на стол все содержимое, строго спросил, нет ли у меня вшей, блох или еще какой заразы. После моего отрицательного ответа он снял с меня перстни и сказал, что я могу одеться снова.
Меня повели вверх по лестнице и потом – по коридорам, где в оконных нишах стояли тяжелые серые сундуки на замках. Вдоль противоположной стены долгим маршем тянулись стальные двери с засовами и небольшими решетчатыми окошками.
Дорогу нам освещали маленькие газовые рожки.
Тюремный надзиратель исполинского роста, солдафон по виду, но с располагающим к себе честным лицом – первым за все время моего общения с законом, – отпер одну дверь, завел меня в темное помещение наподобие кладовки и запер там. Спертый воздух навалился тут же со всех сторон. Пахло нестиранной одеждой.
Оставшись в полной темноте, я стал на ощупь изучать окружение.
Коленом я тут же ударился о ночной горшок, чуть его не расплескав. Такая теснота царила здесь, что еле выходило развернуться. И все же каким-то чудом здесь умещались две пары привинченных к стенам нар с лежанками из соломы вместо нормальной постели. Проход между ними шириной составлял меньше шага. Зарешеченное квадратное оконце размерами метр на метр, прорезанное высоко в стене, пропускало в карцер тусклый отсвет ночного неба.
Когда глаза мои освоились с темнотой, я увидел, что на трех нарах – четвертые были пусты – сидят люди в серых тюремных робах, почти в идентичных позах: лица спрятаны в ладонях, локти уперты в колени. Блатных разговоров здесь не водили – давящие тишина и духота властвовали над всем.
Я сел на пустые нары и стал чего-то ждать.
