Так пролетел час, другой, третий. Заслышав за дверью шаги, я всякий раз вскакивал: вот, вот идут за мной, поволокут сейчас к судебному следователю…
Но всякий раз я обманывался. Всякий раз шаги глохли в дальнем конце коридора.
Арестанты, кряхтя, стряхнули оцепенение и разлеглись по койкам навзничь.
– Нельзя ли открыть окно наверху? – громко спросил я и испугался своего же голоса. Ворот я давно уже рассупонил; мне казалось, что я здесь вскоре задохнусь.
– Дохлый номер, – проворчал один из узников.
Я все-таки стал шарить по стене: нащупал полку, пару кружек с водой, груду корок сухого хлеба. Не без труда взобравшись на полку, я вцепился в стальные прутья на окне и прижался к ним лицом, надеясь на самую скромную дозу свежего воздуха. Так я стоял до тех пор, пока не дали слабину колени. Перед моими глазами клубился однообразный серо-буро-черный ночной смог.
Холодная решетка покрылась росой. Скоро, наверное, полночь.
Позади меня слышался храп. Не спал только один арестант: все время ворочался на своем сене и временами еле слышно стонал.
Когда уже настанет утро?
Наконец-то часы бьют! Один удар, второй, третий… Хвала Всевышнему, несколько часов потерпеть, и начнет светать. Но часы били дальше: четвертый удар, пятый? Шестой, седьмой!..
Я насчитал одиннадцать.
Одиннадцать часов – то есть миновал всего
Картина плачевного моего положения начала складываться в голове сама собой. Итак, Вассертрум сбагрил мне часы пропавшего Цотмана, чтобы меня заподозрили в убийстве. Выходит, он сам «масона» и прикончил – больше некому; да и каким бы другим путем к нему в руки попала такая улика? Если бы он наткнулся случайно на труп и его обобрал, то, надо полагать, заявил бы права и на ту тысячу флоринов официального вознаграждения за сведения об исчезнувшем. Но тело не обнаружено и поныне: пока меня вели сюда, мой взгляд то и дело цеплялся за расклеенные по стенам и столбам объявления.
Что донос на меня нарисовал старьевщик – дело очевидное. Ясно и то, что он заодно с этим полицейским советником: иначе с какой стати этот выползень столь пристрастно, всеми правдами и неправдами пытался вызнать у меня что-либо о докторе Савиоли?
С другой стороны, из этого же следовало, что Вассертрум пока еще не добрался до писем Ангелины. Впрочем… впрочем… тут меня осенило, и интрига коварного жида стала ясна как божий день – события сразу после моего ареста с такой отчетливостью предстали предо мной, что с тем же успехом я мог выступить реальным очевидцем. Да-да, разумеется, именно так оно и было! Первым делом в надежде заполучить хоть какие-нибудь улики они нагрянули ко мне с обыском. И тогда, перерывая вместе с этими продажными крысами из участка мою каморку, старьевщик, конечно же, тайком прихватил с собой мою шкатулку – где, как он подозревал, хранились нужные ему доказательства. Да только открыть ее без ключа – задача серьезная. А ключ я всегда ношу при себе!
Может, прямо сейчас Вассертрум взламывает ее у себя в логове…
Я отчетливо видел, как он своими грязными лапами роется в письмах Ангелины, и в безумном отчаянии затряс оконную решетку. О, если бы я мог послать весточку Харузеку, чтобы он хотя бы успел предупредить доктора Савиоли!
Мгновение я цеплялся за призрачную надежду, что слухи о моем аресте уже обежали еврейское гетто, а значит, дело теперь только за Харузеком. Уж на него положиться можно, он для меня – что ангел-хранитель. Мстительной выдумке студента Вассертруму решительно нечего противопоставить; стоит ему прямо покуситься на Савиоли – и карающий капкан тут же схлопнется на нем. Так пообещал мне сам Харузек.
Но что, если его правосудие свершится слишком поздно?
Тогда Ангелине, очевидно, конец…
Я до крови кусал себе губы и рвал на темени волосы, горюя, что сразу не сжег письма. Я поклялся уничтожить Вассертрума сразу, как только выйду опять на свободу. Покончу ли я с собой, или меня отведут на эшафот и вздернут – велика ли разница! Я ни минуты не сомневался, что следователь поверит мне, если я последовательно изложу ему всю историю с часами и упомяну о прямых угрозах Вассертрума. Я завтра же непременно буду свободен, а следователь велит арестовать вероломного еврея по подозрению в убийстве.
Я считал часы и молил Бога, чтобы они проходили скорее, глядя во мрак за окном.
Начало наконец светать: сперва неясным темным пятном, потом все более отчетливо обрисовался в тумане громадный медный круг – циферблат часов на старинной башне.
Но на них больше
Очередное мучительное наваждение!
Из забытья я вышел в пять часов. Проснулись и сокамерники: они приняли сидячее положение и сквозь зевоту заговорили друг с другом по-чешски. Один голос мне почудился знакомым. Я обернулся, слез с полки – и увидел рябого Лойзу. Парень удивленно уставился на меня с нар напротив.
Два других моих сокамерника поначалу держались нахально. Они оглядывали меня, вовсе не скрывая презрительной насмешки.
