– Ваше благородие… не то растратчик, не то махинатор… – молвил вполголоса один. Другой что-то пренебрежительно прошипел, порылся в соломе, достал черную клеенку и расстелил на полу. Плеснул на нее воды из кружки, встал на колени, посмотрелся в лужу как в зеркало – и влажноватыми пальцами зачесал на залихватский лад волосы. Аккуратно стряхнув с клеенки воду, он сложил ее и убрал назад под койку. Второй так и остался сидеть нечесаным.
– Пан Пернат, пан Пернат, – монотонно бормотал Лойза, широко раскрыв глаза, как будто увидел перед собой призрак.
– Судари, я смотрю, заочно знакомы, – заметил нечесаный, всячески напирая на свой сочный чешский акцент, после чего отвесил мне шутливый поклон. – Дозвольте назваться: по фамилии – Фоссатка, по имени – Шварц. Схвачен за поджигательство, – добавил он, явно по такому поводу хорохорясь.
Франт сплюнул на пол, желчно взглянул на меня, ткнул себе пальцем в грудь и бросил:
– Взломщик.
Я промолчал в ответ.
– Ну а вы, пан, за что преследуемы? – спросил Фоссатка наконец.
– За убийство с целью ограбления, – ответил я спокойно.
Сокамерники переглянулись недоуменно, а потом, отбросив былую шутливость, в унисон уважительно присвистнули и протянули, показав мне ладони:
– Да, вот это, конечно, дело… высокий класс…
– А вас, Лойза, тоже считают замешанным в деле Цотмана? – спросил я рябого, более не интересуясь реакцией чехов на свою скромную персону.
– Да уж давно, – прохрипел он. – Пан, а скажите… не знаете ли…
– Что знаю – тем поделюсь, дружище, – заверил я сочувственно.
– Простите, пан, простите: не знаете ли вы, что с Розиной? Она дома?..
Мне вдруг стало ужасно жаль его. Парень смотрел на меня заплаканными глазами и в отчаянии заламывал руки.
– Она вполне устроилась, – малодушно солгал я. – Вроде как официанткой ее взяли в «Старика Унгельта»…
Лойза облегченно выдохнул.
Бесцельно прошли еще несколько часов. Я витал в своих думах, Фоссатка с франтом травили однообразные анекдоты. Вдруг клацнул засов: надзиратель заглянул в камеру, дал мне молчаливый знак. Я встал и на дрожащих от волнения ногах пошел за ним. Весь путь до следователя состоял из коридоров и лестниц, лестниц и коридоров – впору было счесть, что мы вышагиваем по граням огромного бетонного куба, вертящегося в пространстве, и никогда не достигнем логического конца пути, ибо таковой просто не предусмотрен. Но вот показалась дверь – на белой кафельной табличке читались слова:
КАРЛ ФРАЙГЕР ФОН ЛЕЙЗЕТРЕТЕР
– Как думаете, могут меня уже сегодня отпустить? – робко спросил я надзирателя.
– Зайдите и узнайте, – ответил он мне с жутковатой улыбкой, и я содрогнулся.
За дверью меня ждал очередной сурово обставленный кабинет с парой конторок. В одной из них хозяйствовал пожилой высокий господин с седыми бакенбардами, то и дело водящий языком по мясистым воспаленным губам. Черный сюртук не сходился у него на животе, а сапоги жалобно скрипели, стоило ему перенести вес на пятки.
– Вы – герр Пернат? – бросил он.
– Да.
– Резчик камей?
– Так точно.
– Из семидесятой камеры?
– Верно.
– По подозрению в убийстве Цотмана?
– Позвольте, герр дознаватель…
–
– Похоже, что так. Но…
– Сознаетесь?
– Я никого не убивал. Мне не в чем сознаться.
– Значит, не сознаетесь.
– Нет.
– Подлежите предварительному заключению на время следствия по вашему делу. Есть вопросы?
– Нет, но…
– Надзиратель, уведите подследственного.
– …выслушайте меня, герр дознаватель, мне совершенно необходимо сегодня попасть домой. Меня ждут исключительно важные, не терпящие отлагательства дела…
Из-за второй конторки послышалось ехидное козлиное блеянье.
Дознаватель осклабился.
– Надзиратель, уведите подследственного, – повторил он.
Проходил день за днем, счет пошел на недели, а я все еще томился в неволе.
Каждый день в двенадцать часов нам позволяли выходить на прогулку и сорок минут кружить вместе с другими подозреваемыми и осужденными по мокрому двору тюрьмы.
Разговаривать между собой запрещалось.
Посреди плаца возвышалось голое усохшее дерево. Кто-то когда-то довольно искусно и детально вырезал на морщинистом стволе образ Пречистой Девы. Вдоль тюремных стен росли чахлые кусты бирючины с почти черными от копоти листьями.
И со всех сторон – зарешеченные окна камер, откуда иногда выглядывали серые лица с бескровными губами.
Впоследствии все возвращались в привычные казематы – к хлебу, воде и баланде на бараньем жиру. В воскресенье руководство разорялось на кислую чечевичную похлебку.
Меня еще раз водили на допрос: интересовались, имеются ли свидетели, способные подтвердить факт передачи мне Вассертрумом злополучных часов.
– Да, господин Шемай Гиллель… то есть… нет – я вспомнил, что он тогда не заходил. Но вот Харузек… а, хотя нет, он тоже при всем этом не присутствовал…
– Это что же, получается, ни одного свидетеля?
– Выходит, ни одного, герр дознаватель.
Снова гадкое хихиканье из-за перегородки – и снова приказ:
– Уведите подследственного в камеру!
