Выходит, я отсидел в тюрьме полные три месяца, не зная, что делается за ее стенами.
С наступлением вечера сквозь зарешеченное окошко, открытое ради проветривания, пробивались тихие звуки фортепиано. Это играла дочка караульного, как просветил меня один из арестантов.
Дни и ночи я грезил о Мириам.
Как ей живется?
Порой утешительная иллюзия, будто мои мысли долетают до нее, витают вокруг ее кровати, пока она спит, и нежно касаются краями ее лба, проливала бальзам на мою душу.
А потом опять, в моменты беспросветной безнадежности, когда моих сокамерников одного за другим отводили на допросы, а обо мне будто забыли, меня душил тупой страх: может, она уже давно мертва.
Я повадился гадать на выдернутых из лежанки клочках соломы: живая – неживая, нездоровая – здоровая. Практически каждый раз судьба ей выпадала неблагоприятная. Я старался проникнуть в будущее, пытался вроде бы посторонними вопросами перехитрить свою душу, скрывавшую от меня его тайну: наступит ли день, когда я снова стану веселым и смогу хотя бы посмеяться от души?.. На такие вопросы соломенный оракул всегда давал утвердительный ответ, и я целый час чувствовал себя радостным и счастливым.
Как незаметно прорастает и распускается цветок, так украдкой просыпалась во мне непостижимая, глубокая любовь к Мириам. У меня никак не укладывалось в голове, как я, столько времени проводя с ней в долгих разговорах, не сумел этого понять еще тогда.
В такие моменты трепетное желание, чтобы и она, думая обо мне, испытывала то же самое, почти перерастало в полнейшую уверенность. И когда из тюремного коридора доносились звуки шагов, я трепетал от испуга, что это, возможно, идут отпускать меня на свободу, а тогда моя мечта могла бы разбиться вдребезги о безжалостную действительность внешнего мира.
Мой слух от долгого заточения заострился, я различал даже самые тихие шорохи.
Каждый раз с наступлением темноты я улавливал вдали скрип колес экипажа и гадал, кто бы это в нем мог сидеть. Невероятным и странным казалось, что за стенами тюрьмы существуют люди, которым позволено делать что заблагорассудится: они могут свободно ходить, куда душа пожелает, но даже не замечают роскоши свободы. Неужели и я когда-нибудь снова буду радоваться праву бродить по улицам в солнечные дни? Я уже не мог себе это нормально представить…
День, когда я держал в объятиях Ангелину, казался теперь далеким, как иная жизнь. Я вспоминал о нем с тихой грустью. Такая грусть наплывает порой, когда открываешь книгу, а там, меж страниц, – усохший цветок.
Возможно, кукольник Цвах до сих пор проводит вечера в обществе Врисландера и Прокопа – в «Старике Унгельте», а то как же. Возможно, старая официантка с вязанием все так же дуется и пыжится на него… Евлалия – кажется, так он к ней обращался…
Да нет, на улице же май – время, когда он путешествует со своим кукольным сундуком по провинциальным селам и городкам, играя на зеленых тропинках рыцаря Блаубарта…
Я сидел в камере. Шварца Фоссатку, моего единственного постоянного сокамерника за последние недели, еще несколько часов назад забрали к следователю.
Удивительно долго продолжался на этот раз допрос.
Вдруг задребезжал на дверях железный засов, внутрь ввалился радостный Фоссатка, швырнул на лежанку узелок с одеждой и поспешно принялся переодеваться, с проклятиями сбрасывая тюремную робу на пол.
– Черта лысого сумели они что-то доказать! Поджог! Ага, еще чего! – Он насмешливо оттянул пальцем нижнее веко. – Со мной им тяжело пришлось. Ветер тогда был – вот что я им сказал и на том уперся, как вол… Пусть теперь с того ветра в поле и спрашивают – только сперва отловите… удачной охоты, как говорится! – Он взмахнул руками и отбил пару тактов чечетки на месте, напевая: «Ах жаль, лишь р-р-раз в году ба-ава-ает а-цавяту-ущий месяц ма-а-ай!», потом – нахлобучил на голову шляпу с маленьким синим пером. – А вам, мин герр, думаю, будет небезынтересно узнать: дружок ваш, Лойза, сбежал! Я сейчас как раз об этом узнал. Еще в прошлом месяце, уже и следы остыли – ищи-свищи!
– Скоро и к вам судьба станет благосклонной, ваше благородие. – Шварц-поджигатель искренне пожал мне руку. – И вы на свободу выйдете! Как не хватит вам денег, спросите в клубе Лойсичека за Шварца Фоссатку. Там ведь меня любая скотина знает – и поделом ей, скотине этакой! Ну, пока-пока, дражайший герр Пернат! Было приятно с вами знаться!
Он еще стоял в дверях, когда часовой втолкнул в камеру нового арестанта. Я сразу узнал в нем долговязого парня в солдатской фуражке, однажды стоявшего в подворотне на Ганпасгассе, прячась от ливня. Радостная неожиданность! Может, он случайно знает что-нибудь о Гиллеле, Цвахе и остальных?
Я уже хотел было броситься к нему с расспросами, но, к моему удивлению, он с загадочной миной на лице приложил палец к губам, призывая меня молчать. И только когда загремел снаружи засов на дверях и стихло эхо шагов часового в коридоре, новичок ожил.
