Мое сердце трепетало от волнения. Чего мне ждать от него? Он меня знает? Что у него за задумка? Первое, что он сделал, – сел на лежак и стянул с ноги левый сапог. Потом вытащил зубами затычку из каблука, вынул из углубления маленькую изогнутую бляшку, оторвал едва приклеенную подошву и с гордым выражением лица подал мне то и другое. Все это происходило молниеносно: новичок никакого внимания не обращал на отчаянные попытки с моей стороны что-нибудь спросить.
– Вот! – сказал он наконец. – Искреннее поздравление от герра Харузека!
Я, признаться, несколько оторопел.
– Вам нужно бляшкой распороть подошву. Как-нибудь ночью или при условии, что вас никто не видит. Внутри есть полость, а в ней – послание от герра Харузека, как я вам и сказал.
Безмерно растроганный, я бросился на шею новичку. Слезы градом катились из моих глаз. Тот ласково отстранил меня и укоризненно сказал:
– Возьмите же себя в руки, мастер Пернат! Времени в обрез. В любой момент может вскрыться, что меня поселили не в ту камеру. Мы с Францеком подменили друг друга на своих местах, так сказать…
По-видимому, я выглядел слишком ошалелым, так как парень продолжил:
– Не беда, что вы ничего не поняли! Вкратце: я здесь – и этого достаточно!
– Но скажите… – забормотал я. – Скажите, господин… господин…
– Вензель, – пришел мне на помощь арестант.
– Так скажите мне, Вензель, как дела у архивариуса Гиллеля и его дочки?
– Сейчас на это нет времени, – нетерпеливо прервал меня парень. – В любой момент меня могут вытолкать отсюда. Я здесь, потому что признался в хищении…
– Так вы из-за меня, чтобы попасть сюда, пошли на грабеж? – спросил я, пораженный до глубины души.
Вензель пренебрежительно покачал головой.
– Если бы я действительно кого-то ограбил, то в жизни не признался в этом. За кого вы меня держите?
Наконец в моей голове медленно стало проясняться: ловкач прибег к хитрости, чтобы передать мне весточку от Харузека.
– Ну-с! Прежде всего, – парень посерьезнел, – я должен вас научить родимчику.
– Чему, простите?..
– Эпилепсии! Смотрите внимательно, мотайте на ус. Сперва надо подкопить слюны… – Он сначала надул, потом втянул щеки, будто полоща рот. – Потом, чтобы повалила пена изо рта, – вот так. – Пена его стараниями и впрямь выступила – правдоподобная до тошноты. – Так, потом выворачиваем пальцы… закатываем глаза… а затем уже – тут самая сложная часть – надобно как следует крикнуть. Ну, как-то так: «ар-р-ргх» – и сразу же упасть. – Он мигом растянулся на полу, молниеносно вскочил и добавил: – Вот он, настоящий родимчик: этому нас в Эшелоне обучил доктор Гилберт, царство ему небесное.
– Небезынтересно, – согласился я. – Но к чему мне вся эта наука?
– Чтобы сбежать поскорее! – объяснил мне Вензель. – Здешний врач Розенблат – это же полный дурень. Человеку голову отпилили, а он все твердит: здоров, здоров. Одну лишь эпилепсию он признает за серьезную болезнь: какой-то суеверный
– Зачем мне бежать из тюрьмы? – робко спросил я. – За мной ведь нет никакой вины.
– Есть вина, нет вины – бежать все-таки необходимо, – ответил Вензель удивленно.
Пришлось призвать на помощь все свое красноречие, чтобы заставить его отказаться от дерзкого плана, выдуманного, как сказал Вензель, «не кем-то, а спецами Эшелона». То, что я отвергал «божий дар» и готов был ждать, пока воля сама ко мне придет, было выше его понимания.
– Во всяком случае, благодарю вас и ваших добрых друзей, – искренне заверил его я, пожимая руку. – Когда пройдут тяжелые для меня времена, я прежде всего докажу вам свою благодарность.
– Да это лишнее, – отмахнулся дружелюбно Вензель. – Пивком проставьтесь – вот и будет благодарочка, а большего-то и не нужно. Герр Харузек нынче – казначей Эшелона. Он рассказывал, какой вы праведный человек. Что ему передать, когда я через несколько дней выйду отсюда?
При этом вопросе я несказанно обрадовался.
– Пожалуйста, попросите его сходить к Гиллелю и передать, что я очень беспокоюсь о здравии его дочери, Мириам. Пусть господин Гиллель получше за ней присмотрит. Вы запомните фамилию? Гиллель?
– Гиррель?
– Нет, Гиллель.
– Геллер?
– Да нет же – Гилл-ель.
Вензель чуть не вывихнул себе язык, пытаясь произнести такое тяжелое для чеха имя, но в конце концов ему это удалось, хотя и намучился он.
– И еще одно: пусть господин Харузек – очень об этом прошу, – пусть он, насколько может, позаботится о даме в беде. Уверяю, он поймет, о ком речь.
