– Вы, верно, о барыне, что водила интрижку с немцем… как его там, с врачом Саволи? Ну, там уж все решено: она развелась, забрала ребенка и уехала с этим Саволи.
– Вы уверены в этом? – Мой голос задрожал. Как я ни радовался за Ангелину, все же сердце мое болезненно сжалось. Сколько я испытал из-за нее, и вот… она меня забыла.
Может, поверила, что я действительно убийца Цотмана.
Горечь подступила к горлу.
Вензель с какой-то особой, свойственной всем отверженным чуткостью, мгновенно пробуждающейся в огрубевших душах, лишь только дело коснется любви, казалось, угадал, что творилось у меня на сердце. Он сразу смущенно отвел глаза и промолчал, будто и не слышал моего вопроса.
– Возможно, вам известно, как обстоят дела у дочери господина Гиллеля, фройляйн Мириам? Может, вы знаете ее? – спросил я взволнованно.
– Мириам? Мириам… – Вензель наморщил лоб. – А она часто бывает в «Лойсичеке»?
Я улыбнулся невольно.
– Нет. Думаю, вообще ни разу там не была.
– Тогда – ой. Чего не знаю, о том трепаться не берусь.
Мы помолчали немного.
Я лелеял надежду, что пара слов о ней сыщется в послании Харузека.
– Что сквалыга Вассертрум дуба дал, – снова заговорил Вензель, – про то вы, видать, уже слыхали?
Я в ужасе подскочил.
– Ага, все так, – добавил Вензель и провел ребром ладони по глотке. – Жмурик! Прошу пардону… в отношении этого калеки адекватнее было бы
– И кто это сделал, я знаю, – продолжал Вензель, понизив голос. – Не кто иной, скажу я вам, как рябой Лойза… Шонька[49] сопливый, а туда же – на мокрое пошел! Ну, такого ведь и не заподозрят, да я за него, если что, похлопочу. Из лавки, наверное, подземным проходом ушел: иначе никак. – Вензель вдруг замолчал, напряженно вслушиваясь, а затем вытянулся на лежаке и зашелся неистовым храпом. Сразу после этого скрежетнул засов. За порожком застыл надзиратель, подозрительно меряя меня взглядом.
Я напустил на себя безразличную мину. Вензель продолжал делать вид, что спит. Ему отвесили несколько пинков, и только тогда, зевая, он поднялся и в сопровождении часового поплелся, шатаясь, прочь из камеры.
Трясущимися пальцами я извлек письмо Харузека, развернул – и прочел:
«Мой милый, бедный друг и благодетель!
Недели напролет я ждал, что Вас выпустят, но зря. Перепробовал все, что возможно, чтобы собрать доказательства Вашей невиновности, но ничего не наскреб. Горячо просил следователя ускорить все мероприятия, но тот каждый раз отнекивался: мол, это все не по его ведомству, за такое отвечает прокурор.
Грязные бюрократы!
Лишь час назад я кое-что раздобыл, надеюсь, это поможет: я узнал, что Яромир продал Вассертруму золотые часы, которые нашел после ареста своего брата Лойзы в его постели. В „Лойсичеке“, где, как Вы знаете, разнюхивают детективы, говорят, будто у Вас нашли часы наверняка убитого Цотмана, чей труп, как
Тут я опустил руку с письмом, слезы радости замутили мне зрение: только Ангелина могла дать Харузеку такие деньги. Ни Цвах, ни Прокоп, ни Врисландер похвастаться своей состоятельностью не могли. Значит, она не забыла!..
Я вернулся к чтению:
«…и пообещал еще 2000, если он немедленно пойдет со мной в полицию и признается, что нашел часы дома у брата, а потом их продал… Все это может произойти только тогда, когда это письмо через Вензеля будет в пути к Вам. Не хватает времени… но уверяю Вас: это произойдет. Уже сегодня. Головой ручаюсь!
Ни на миг не сомневаюсь, что Лойза и есть убийца и эти часы он забрал у Цотмана.
Если же пойдет что-то не по плану, то и тогда Яромир знает, что делать: во всяком случае, он засвидетельствует, что именно эти часы найдены у Вас. Наберитесь терпения и не отчаивайтесь! День Вашего освобождения уже не за горами!
Но придет ли день, когда мы вновь увидимся?
Не знаю. Боюсь, уже нет… Жизнь моя быстро подходит к концу – приходится быть всегда настороже, чтобы урочный час не застал меня врасплох.
Но знайте: мы увидимся. Если не в этой жизни и не по ту ее сторону, то обязательно в тот день, когда исчезнет время и Господь, как сказано в Библии, извергнет из уст своих всех тех, кто не холоден и не горяч.
