Не удивляйтесь моим словам! Я никогда не разговаривал с Вами о таких вещах, а однажды, когда Вы вспомнили о каббале, я обошел эту тему, но… я знаю то, что знаю.
Возможно, Вы понимаете, что я имею в виду. Если нет, то забудьте, прошу, все, что я сказал, сотрите из памяти… Однажды, мучаясь от лихорадки, я вроде как узрел волшебный Знак на Вашей груди… возможно, померещилось. Даже если Вам не под силу понять, о чем я говорю, просто примите на веру: еще с детства мне подсознательно открывались знания, направлявшие меня странным путем. Знания, которые не имели ничего общего с тем, чему обычно учит медицина: может, и сама она, слава богу, еще ничего в этом не соображает и, дай бог, не сообразит. Я никогда не давал вводить себя в заблуждение научному знанию; его высшая цель – украшать „зал ожидания“, вместо того чтобы его сровнять с землей.
Но достаточно об этом. Хочу Вам рассказать, что произошло во время Вашей неволи.
В конце апреля мое внушение начало действовать на Вассертрума. Идя по улице, он постоянно жестикулировал и сам с собой громко говорил. А это – определенный признак возмущения мыслей, готовых ополчиться против своего хозяина и пойти на него штурмом.
Он купил записную книжку и начал делать в ней заметки.
Он вел дневник! Дневник! Смех, да и только! Он – и вел дневник…
Потом он пошел к нотариусу. Внизу, в подвале, я знал, чем он занят наверху. Аарон Вассертрум составлял завещание. Я, правда, не знал, что наследником он избрал меня. Из всех – единственного на земле, кто еще мог бы оправдать факт его существования… Какую же жестокую шутку сыграла со стариком совесть! Может, он смел надеяться, что, став по его милости богатеем, я буду благословлять его после смерти – и тем самым сниму с него проклятие, однажды услышанное из моих уст в Вашем доме?
Мое внушение оказало тройное действие. Ужасно забавно, что он, выходит, все-таки втайне верил в возмездие на том свете – хотя всю свою жизнь отрицал это. Получается, что на всякого мудреца довольно простоты.
С тех пор как Вассертрум вышел из нотариальной конторы, я не спускал с него глаз. По ночам я подслушивал под его запертыми ставнями, потому что конец его истории мог наступить ежесекундно. Я надеялся уловить сквозь толщу стен благодатный хлопок пробки – в момент, когда ее извлекают из бутылочки с ядом.
Возможно, еще час, и дело всей моей жизни свершится.
Но вмешался незваный гость и убил его: заколол штихелем.
О подробностях расспросите лучше Вензеля, мне слишком горько описывать, что там произошло. Называйте это, если хотите, предрассудками, но когда я увидел, что пролилась кровь – вся лавка буквально потонула в ней, – мне показалось, будто его душа выскользнула из моих рук и куда-то улизнула. Что-то во мне – какой-то тонкий, непогрешимый инстинкт – говорит, что совсем неодинаково, умер человек от чужой или собственной руки. Если бы Вассертрум покончил с собой, тогда я счел бы свою миссию выполненной. Сложилось не так – и теперь я чувствую себя попранным, орудием, недостойным руки ангела смерти.
Но я не хочу сопротивляться. Моя ненависть и на тот свет перейдет, я еще свою кровь имею – и ее я могу пролить как мне заблагорассудится, чтобы она преследовала его шаг за шагом в царстве теней. Каждый день с тех пор, как похоронили Вассертрума, я просиживаю на кладбище у его могилы, прислушиваясь к своей душе: как велит она мне поступить. И, сдается мне, я уже знаю, что мне предстоит, – но лучше я все-таки подожду, пока чутье не станет чистым и звенящим, как горный источник. Мы, люди, – существа загрязненные. Нам нередко приходится долго поститься, чтобы понять, о чем шепчет душа.
На прошлой неделе мне официально сообщили в суде, что я – единственный наследник Вассертрума. Не стоит, пожалуй, уверять Вас, господин Пернат, что я и пальцем ни одного крейцера не коснусь. Не дождется он… там… моей поддержки. Все дома, принадлежавшие ему, я продал с аукциона, все вещи, которых он касался, предам огню – а треть денег и драгоценностей после моей смерти отойдет Вам.
Могу представить протест с Вашей стороны… Будьте покойны: эти деньги есть ваша законная собственность, со всеми причитающимися процентами. Я давно уже знал, что мой враг разорил Вашего отца, но лишь теперь могу доказать это документально.
Другую треть разделю между двенадцатью членами Эшелона, которые лично помнят доктора Гилберта. Я искренне хочу, чтобы каждый из них разбогател, став членом высшего общества Праги.
Весь остаток будет в равных долях распределен между семью убийцами-грабителями, которые за отсутствием улик будут оправданы. Этим я отдам должную дань общественному негодованию.
Вот и все. А теперь, дорогой, добрый друг, прощайте и вспоминайте иногда Вашего преданного и благодарного слугу –
