У кого из вас не было случая подсмотреть, как соколы в тихий час полночный летят к отливочным цехам или в магазины спортивных товаров, хватают наиболее увесистые гири и, взвиваясь высоко в небо, летят домой – к неприступным горам, – чтобы научить своих самок и недавно оперившихся детенышей обращаться со спортинвентарем?..
Воистину, природа удивительна!
Шествие за шествием минует улицы. Замыкает процессию маленькая, серьезная, вся – в похоронно-черных костюмах группа: «Общество сбережений в домашнем хозяйстве». Они идут от Тынского храма, где отслужили молебен в честь своего члена, герра Франциска Фанфиле – который в течение целой четверти века, включая сегодняшний день, ни разу не попросил ссуды из сберегательной кассы объединения.
Каждая группа сперва идет к богемскому национальному театру, ликует там, оттуда – направляется к германскому казино. У казино все останавливаются и некоторое время что-то негромко скандируют: то ли «Подохни», то ли «Зачахни». Завсегдатаи игорного дома в это время занимаются внутри своими азартными делами и ни капельки не боятся. Я сам не пражский обыватель, но и сам бояться не стал бы, ведь парады и демонстрации в Праге – это нечто привычное, само собой разумеющееся.
Ко всему прочему, германское казино обладает тайным вспомогательным ресурсом особого рода. Город, как известно, стоит над сетью разветвленных подземных ходов. Один такой ход соединяет центр пражской немецкой жизни напрямую с отдаленным, но таким родственным Иерусалимом. И если все-таки когда-то что-то стрясется или немецкий союз «Маркомания», боже упаси, объявит бойкот, будет достаточно простого нажатия на кнопку электрического звонка – и в мгновение ока явится несколько сотен новых Иудушек!
Можно ли при таких-то условиях не чувствовать себя в безопасности?
У доктора Сербе – званый вечер: гости орут, вопят (читай: поют) и играют на рояле. Уже за десять вечера перевалило – все еще поют да играют.
У господина Рихтова урчит в желудке.
Дочь хозяев дома расфуфырена в пух и прах.
Наконец подают на стол.
На одном блюде – раки, маленькие, каменно-твердые, но в самом центре, конечно же, лежит омар – в качестве своеобразной приманки. Что ж, ракам – гастрономический бой! В пылу сражения у одного милого господина соскочил нож, и он чуть не раскрошил тарелку. Деликатес подкинуло в воздух, он свистнул через всю комнату и угодил под буфет.
Все остальные гости обескуражены случившимся. Они оставляют угощенье, и блюдо вскорости уносят. По рядам идет шепоток, что некоторые из тех раков – так, муляж, пресс-папье любопытной ракообразной формы.
Приносят лососину с картофелем.
Кто хочет подцепить рыбу вилкой – тот остается с носом.
Невозможно: лососина сырая, даже не выпотрошенная!
Что ж, попробуем картошечку…
Понятное дело: ее, как и рыбу, попросту не сварили.
Чего ж вы такие мины скроили! Варка произойдет ближе к выходным!
Что-то оглушительно хрустит: это хозяйская собачонка залезла под буфет и хрустит заброшенным туда раком. Значит, все-таки не пресс-папье.
Новое блюдо – торт! Да, да – торт! И за ним – десерт: две служанки тащат на подносе детский гробик. Вокруг, в подставках для яиц – мороженое.
Но гробик, к сожалению, пуст. За его появлением должно было опять начаться пение, но это для господина Рихтова уж слишком. Он идет на кухню и велит служанкам принести из трактира – за свой счет – двести горячих сосисок и двадцать литров пива. Это порядком поднимает всем – в особенности членам семейства Сербе – настроение. Все рукоплещут и говорят: до чего же забавно придумано, званый ужин ни с того ни с сего обернулся самым настоящим пикником!
И они благодушно съедают все сосиски и пьют пиво, покуда не приходит всему
Фридрих III, транжир и любитель роскоши, последний курфюрст Бранденбургский и первый король Пруссии, в 1701 году обменял куриальный головной убор на королевскую корону. Поначалу последствия этого шага оказались не столь выгодными, как предполагал честолюбивый князь. Новые постановления в пользу армии и государства быстро свели на нет благосостояние, обеспеченное его предшественником, Великим Курфюрстом, на всех своих территориях в последние годы правления. Не последнюю роль в этом сыграла крайне бережная экономическая политика.
Эта внезапная перемена обстоятельств была особенно заметна в столице. За гордость берлинцев по поводу того, что теперь в их стенах размещается королевская резиденция, а не просто штаб куриала, очень скоро пришлось заплатить непропорциональным бременем налогов и пожертвований. По этой причине берлинцы, отчасти все еще люди деревенского склада[58], а также муниципальные власти не заставили себя долго ждать и раскритиковали новое положение столицы наигрубейшим образом, следуя примеру парижан и всяких иных передовых обществ, ведущих зрелую политику.
