Все почтительно замолчали. Фридрих отворил дверь в лабораторию, и протяженная вереница «экскурсантов» заползла в аптечные рабочие помещения. Здесь позвякивали на огне, как бы переговариваясь меж собой, плавильные тигли с ртутью и другими реагентами. Юный лаборант сновал среди аппаратуры; почти в каждом его движении читались сноровка и уверенность.
– Видите эту ртуть? – спросил Цорн, указывая на ближайший тигель. – Если верить герру Ласкарису, достаточно добавить лишь самую капельку этого вещества, чтобы она на наших глазах превратилась в золото.
Пока он говорил, аФридрих подкреплял его слова делом, «экскурсанты» не сводили глаз с переливчатой массы, с тихим шипением начавшей испаряться. Они могли проследить весь процесс от начала до конца – но понятней от этого он им, неподкованным в химии, не становился. И вот на глазах солидного числа очевидцев, впоследствии готовых клясться в правдивости своих слов, ртуть окрасилась в темно-бордовый цвет. Новое вещество пенилось и озорно перетекало из одной конфигурации в другую: на смену бордо пришел насыщенный фиолетовый оттенок, из него вышли голубоватый и зеленый, пришел черед желтого… И вот, наконец, когда тигель был снят с огня, присутствующим явился безошибочно, с ходу узнаваемый
Как только Фридрих перелил содержимое склянки в обыкновенную аптечную ступку, весь металл обрел характерный цвет. Шипучее охлаждение в воде и реакция на соляную и серную кислоты доказали: итогом эксперимента оказалось не что иное, как чистое золото!
Едва до осознания очевидцев дошло, что явленное им – не хитрый фокус, вся эта толпа тучных состоятельных господ устремилась на улицу, прочь из аптеки. Им всем жуть.
Уже скоро по всем улочкам и подворотням Берлина неслась весть об алхимической чудесной трансмутации в аптеке «Цум Элефантен». Не успела весть достигнуть пригородов Берлина – районов весьма зажиточных, – как ее уже знали в покоях короля.
Аптекарь и его подмастерье остались одни. Сидя в своем удобном кресле и возложив руки на подлокотники, герр Цорн погрузился в глубокие раздумья, поглядывая то на яркий металл перед собой, то на Фридриха, чей распаленный взгляд прямо-таки лучился крайним восторгом.
– Мой дорогой безрассудный Иоганн Фридрих, неопытный мой подмастерье, – сказал наконец аптекарь, с трудом оторвавшись от навязчивых тяжелых дум. – Не кажется ли тебе, что мы вместе должны праздновать этот неоспоримый алхимический триумф? Думаешь, я настолько тщеславен, что меня способны порадовать расползающиеся по округе сплетни? Ну уж нет. Как раз напротив, популярности я чураюсь. Я много лет тратил силы, средства и время на достижение сегодняшнего результата – и не продвинулся ни на йоту. Дорогой юноша, как я не раз тебе говорил, мне грела бы душу эпитафия в духе той, что ныне выбита на могильной плите одного господина из Зальцбурга: «Он всю жизнь занимался алхимией и проделал большую работу». Поэтому, сдается мне, сегодняшняя демонстрация – некое… надувательство. Обман высокой пробы. Искусство, а не наука!
Фридрих только улыбался в ответ и недоверчиво смотрел на хозяина. Его переполняли гордость и радость: ему выпала честь лицезреть великое действо, приложить к нему руку. Он искоса взглянул на аптекаря, не без легкого высокомерия, и ответил:
– Эта, с вашего позволения, «демонстрация» была подкреплена химическими пробами – а химии я все-таки склонен верить, это точная наука. Это объективная правда, и она выше нас, дорогой учитель! Я не готов поступиться ей в угоду косному себялюбию.
Слушая Фридриха, аптекарь морщился. Он понимал, что в голове у юноши рождаются гораздо более радикальные мысли, и ему было в этот момент очень горько. Сам не готовый так просто поступиться своей позицией и полный досады, он наседал на Фридриха:
– Полагаешь, юноша, ты лицезрел чудо? А себя, наверное, мнишь этаким проводником волшебства в мир? Да любой на твоем месте мог установить тигель и разжечь горелку. Да и порошок всыпать – невелика наука. Говорю тебе, это шарлатанство, недостойное честного человека. Не попадайся на ту же ловушку, что и я – в молодости. Теперь мне совершенно очевидно, что Ласкарис явился не по мою душу. В свое время в Падуе он, тогда еще в рясе инока, прельстил меня тем же самым фокусом – и ради него я потратил уйму времени и сил впустую. Теперь он очаровал тебя. Знай же, этот мираж сгубит тебя раньше, чем ты успеешь состариться.
Аптекарь рывком поднялся из кресла и подскочил к помощнику. Он схватил его обеими руками за плечи и сказал с нажимом:
