В то время известные граждане встречались для обсуждения политики не только в пивных, но и в нескольких аптеках города. Самой посещаемой из этих аптек была та, что называлась «Цум Элефантен». Владелец ее, достойный ученый аптекарь Цорн, пользовался большой популярностью и имел репутацию очень благоразумного и знающего светского человека. В юности он много путешествовал, был в Болонье и Праге, в Севилье и Париже; работал в лабораториях известных химиков, вернулся в родной Берлин состоятельным, зрелым и очень опытным человеком. Он приобрел известную аптеку и открыл там магазин новейших бакалейных товаров, где продавался лучший голландский кофе.
Перед дверью роскошного магазина стоял деревянный негр с короной из табачных листьев на голове. В одной руке он держал полоски бумаги для раскуривания трубки, а в другой – кофейные зерна, ибо когда-то этим товарам еще было место на аптечных полках.
При входе в большое помещение магазина первым делом создавалось впечатление, что находишься в своего рода гостевой комнате, а не в типичной каморе, полной бутылочек, обычно приходящей на ум, когда мы думаем об аптеке. В центре комнаты стоял широкий стол, где были расставлены пакетики с кофе и маленькие стаканчики тминного бренди для клиентов. Юноша с приятными манерами время от времени угощал клиентов свежесваренным кофе, крепкими домашними настойками и фруктовым бренди.
Фармацевт, совмещавший профессию с поприщем продавца и официанта, был лет двадцати, худощав, высокого роста и имел очень приятные черты лица. Живые карие глаза, в которых жил огненный блеск, придавали выражению особое настроение. Дружелюбный характер и открытый дух сделали его незаменимым помощником не только хозяина аптеки, но и клиентов. Фридрих, как его звали, всегда был готов выполнять поручения и оказывать услуги самым прилежным образом; но прежде всего, он оказался неоценимым для своего учителя в лаборатории благодаря острому уму и способности схватывать на лету.
Осенним днем 1702 года помещение аптеки «Цум Элефантен» было полно политики, шума, табачного дыма и аромата кофе.
– Послушай-ка, друг! – Один из горластых посетителей подманил аптекаря и очень по-свойски закинул руку ему на плечо. Имел он самый обычный бюргерский вид: толстый и краснолицый. Это был тем временем уважаемый член городского совета, суконщик. – Послушай, господин хороший, удели минутку… Скажи, ведь и тебя не обошли стороной те заботы, что легли на плечи несчастных бюргеров и купцов?
– А что, разве могло быть иначе? – спросил Цорн, хозяин аптеки. – Или вы думаете, господин сосед, я делаю свои микстуры и пилюли из воздуха, без нужного оборудования?
Толпа, окружившая собеседников, дружно рассмеялась.
Суконщик оказался не лыком шит – озорно подмигнул ротозеям и продолжил:
– О да, дружище, микстуры-пилюли… Денег на их изготовление, надо полагать, уйма изводится! Кому, как не нам, это знать: мы ведь платим за них своими кровными! Доход от твоего дела между тем убывает из-за роста налоговых отчислений, а мог бы расти да расти! Хотя речь, конечно, не о том… – Оттопырив большой палец и напустив на себя очень серьезный вид, суконщик продолжал, обращаясь уже ко всей толпе:
– Я вот о чем: а не имеется ли у нашего ученого господина из аптеки, этакого Лентяя Хайнца[59], чудо-горнила где-нибудь здесь, в подполе? Небось, получает он в нем серебро да злато – да так это добро оттуда льет, как водица… как и Моисею, по скале вдарившему[60], не снилось! И вот, имея такой дар, он еще и горюет вместе с нами, бедными бюргерами, из-за королевского произвола, свалившегося на головы налогоплательщикам в прошлом году!
– Зря вы так, герр, – возразил аптекарь, утомленно улыбаясь. Было видно, что он не в настроении спорить. – Уж я-то – кто угодно, а не Лентяй Хайнц. Я не раз говорил и повторю снова: алхимия – поприще сумасбродов, уж слишком туманная и обманчивая дисциплина. Она требует больших трат на дорогие компоненты и препараты, и по итогу они все без толку сгорают в брюхе тигля.
Тут по толпе прошла рябь, и она расступилась, пропуская очередного посетителя. Тот, не глядя по сторонам, направился прямиком к Цорну и глухим, приказным тоном выпалил:
– Довольно лжи, мастер!
Все изумленно уставились на гостя. Наружность мужчины бросалась в глаза даже в Берлине тех лет, перевалочном пункте самого разного иностранного сброда. Был он низкого роста, но казался выше в силу идеальной выправки; чернявый и кудрявый, с волосами без намека на бюргерский уход, черноокий, точно выходец с Юга, и при всем при этом – явно некто знатный, с надменным выражением лица, тонкими губами и крыльями носа, крайне ухоженными кистями рук.
Громкие и резкие слова, брошенные гостем в адрес аптекаря, оскорблением не были – и, как ни странно, в толпе это поняли. Их торжественный, величественный тон заставил горожан придержать языки. Цорн, в свою очередь, почтительно поклонился: тем он скрыл свое смущение. Незнакомец продолжил в более почтительном тоне – взывая будто бы не только к аптекарю, но к некой незаметно присутствующей высшей свидетельской силе:
