Нюта согласно кивнула. Она не против. Теперь она жена ему и пойдёт за своим мужем хоть на край света. Но на край света он её не звал, а всего лишь предложил перебраться в это неказистое жилище, чтобы дальше жить вместе, не размыкая объятий.
– Я стану называть тебя Анютой, – сказал он, проводя рукой по её волосам. – Я давно уже в мыслях своих так тебя зову.
Она кивнула и произнесла:
– А я зову тебя Колей.
Теперь он согласно кивнул, улыбнувшись. Так его редко называли, с детства все кликали Николкой, а когда подрос – Николаем. Разве что друзья его закадычные, Василко да Петька, иногда Колькой звали.
– Коооля! – произнесла Нюта нараспев, и тёплая волна накрыла с головой их обоих. Было что-то сокровенное в этом имени, домашнее, объединяющее, только им двоим принадлежащее, и оттого особо ценное для обоих.
Он расспрашивал её о родителях и братьях, о жизни в большом городе. Интересовался, не пожалеет ли она, променяв ту яркую жизнь на скромное существование в заводском посёлке. Вспоминал, как и сам жил когда-то в Екатеринбурге, будучи ещё Любиным женихом, как был вхож в дом Анютиного дядюшки Павла Ивановича Смирнова, которого он очень уважает. Нюта ухватилась за это, стала выспрашивать про их отношения с Любашей, про жену его бывшую, Серафиму. И вообще, кого он там ещё любил в своей длинной жизни без неё? Её немного задевало, что были у Коли прежде другие женщины. Но, в то же время, и радовало, что он, этот взрослый мужчина, выбрал себе в жёны именно её. Он рассмеялся и вдруг стал рассказывать, как впервые в жизни влюбился на свадьбе своего друга. И не в кого-нибудь, а в невесту! Это была Лиза, первая жена Анютиного дядюшки Василия. Нюта плохо помнила Лизавету, она рано умерла. Но всё равно надула губки. Сколько их, оказывается, этих коварных соперниц!
– Глупенькая! С тобой никто сравниться не может! – рассмеялся Николай. – Ни Лизе, ни Любе я никогда не был нужен. А на Серафиме женился как-то так, от безысходности. Даже и не понимаю, как меня угораздило. Зато теперь у меня есть ты. И это настоящее чудо! Я впервые в жизни счастлив, как никогда.
Глаза его при этом сияли, а слова лились бальзамом на растревоженное девичье сердечко.
Так они проговорили почти всю ночь, и лишь под утро снова забылись в жарких объятиях. И вот сейчас он сладко спит, а Нюта невольно любуется своим мужчиной. Она тихонько поднялась, оделась и прошла к печи. Огляделась по сторонам. На полу лежит вязанка дров, приготовленная с вечера. Осторожно, стараясь не шуметь, Нюта затопила печь. Нашла в корзинке на подоконнике яйца и поставила их варить. Обнаружив на полке небольшой глиняный горшочек, наладила в него пшённую крупу, залила водицей да посолила. Вот протопится печь, она закроет трубу и поставит кашу томиться, надо только маслице найти. Самовара она тут не увидела и потому поставила в печь котелок с водой – будет чай у них на завтрак.
На лежанке зашевелился Николай. Он поднял голову и улыбнулся:
– Доброе утро, хозяюшка! А я-то думаю, куда же моя лебёдушка упорхнула? Уже и подушка её остыла. А она хлопочет вовсю! Как заправская хозяйка подле моей печи! Не отпущу тебя никуда, отныне будешь моей пленницей! – и он снова опустил голову на подушку.
– Это надо ещё посмотреть, кто кого полонил! – усмехнулась Нюта.
– А чего смотреть-то? Ты в моём дому, значит, у меня в плену!
Тут она сделала нарочито сердитое лицо и погрозила хозяину ухватом. Он протянул к ней руки, и она, забыв обо всём, вновь кинулась в его объятия. Когда они спохватились, дрова в печи уже прогорели, и тепло из избы потихоньку уходило в трубу.
Завтракали, сидя напротив друг друга, глаза в глаза. И было что-то необъяснимо прекрасное в этом, и не хотелось вставать из-за стола, тем более что надо делать следующий шаг, который немного пугал Нюту. Неутомимо надвигался тот миг, когда ей придётся предстать перед бабушкой и как-то объяснить, что она уходит жить к Николаю. Интересно, хватились её уже или нет?
– Я пойду с тобой! – сказал Николай, – боюсь, без меня тебе не справиться.
Как же он плохо её знает! Она, да не справится?! Не на ту напали! В другой бы раз она так и ответила, но сегодня почему-то покорно кивнула головой и стала собираться.
Мать с дочерью вдвоём сидели в избе на лавке, и обе вытирали слёзы. Устин оставил их, чтобы не смущать, и пошёл к Асе. Сашок и Стёпка в это время помогали отцу во дворе.
– Как же так, матушка? – всхлипывая, говорила Маруся. – Как вы все ничего не заметили? Столько взрослых и за одной девкой не усмотрели!
– А ты себя в её годы вспомни! – отвечала ей Анфиса. – Могла я тогда уследить за тобой?
Маруся промолчала.
– Вот то-то же! А она ведь норовом-то вся в тебя! – добавила Анфиса.
– Я так боялась, что она повторит мою ошибку! – всхлипнула Маруся. – И она её повторила! Не уберегла я девку! Что я Егору-то скажу? Она ж его любимица, единственная дочь.
