Ася с тревогой наблюдала за всем, что происходит. Прежде ей не приходилось видеть, как мучаются бабы при родах. Страх-то какой! Хорошо, что она собралась в монастырь, ей никогда не доведётся испытать такое. Она села на лавку и осмотрелась, пока Любаша разговаривала с Чарой, а Мирон хлопотал в бане. Изба была не сильно большой и не сказать, что богатой. Полати, старенький сундук, деревянная кровать с горкой подушек, стол да лавки подле него. Но во всём был виден порядок. На окнах – накрахмаленные задергушки в мелкий голубой цветочек, на полу – чистые половички. Чугунки на шестке блестят намытыми боками. Тут же стоит глиняный горшок, аккуратно накрытый деревянным кружочком. Наверное, каша допревает. Сам шесток вычищен до блеска. Асе сразу вспомнилась присказка бабушки Анфисы про грязный шесток, который та любила сравнивать с неумытым лицом хозяйки. Девица мысленно улыбнулась, посмотрев на лицо Чаргэн. Но написанное на нём страдание тут же стёрло её улыбку. Как же это страшно – рожать детей. Уж лучше в монашки.
Позже, когда Ася поделилась с сестрой своими мыслями, та рассмеялась:
– Глупенькая ты моя! Ты даже представить себе не можешь, какое это счастье – держать на руках свою кровиночку! Ради этого можно немного и помучиться. А лишать себя такой радости, усмиряя плоть в монастыре, – не самый лучший путь. И ты знаешь, что я его не одобряю. Мне жаль, что ты этого не понимаешь.
Ася слушала сестру и не знала, что ей ответить.
Тот вечер накрепко засел в её памяти. Она видела, как нервно теребила пальцы Люба, пока Мирон не пришёл с вестью, что родился мальчик, как он потом на руках принёс из бани жену, завёрнутую в полушубок, и бережно положил её на кровать, а следом вошла бабка-повитуха с перепелёнатым младенцем. Она помнит тоненький голосок новорожденного и счастливую улыбку измученной матери, дающей ему грудь. А ещё его маленькие губки, жадно ищущие сосок, и сладкое причмокивание в тишине избы. Всё это могло бы случиться и с нею, не окажись Данило таким непутёвым. Кабы они поженились нынче осенью, то следующим летом она тоже могла бы родить такую кроху и, бережно держа на руках, кормить её грудью, как делает это Чаргэн.
На следующий день в избе уже висела плетёная зыбка, и в ней мирно посапывал младенец, которого назвали Михаилом. Старшие дети не отходили от него, с интересом разглядывая малюсенького братика. Роза всё порывалась взять ляльку на ручки, а Яша строжил её, не разрешая этого делать.
– Это не кукла! – сурово говорил он сестре, повторяя материны слова.
Люба, обрядившись в одежду сестры, повязав фартук и надев на голову платок, встала к печи и занялась домашними делами. Чаргэн просила её не беспокоиться, она и сама всё может сделать.
– Отдыхай! – строго отвечала ей Любаша. – За детьми приглядывай, а то они, того и гляди, братца-то своего меньшого из зыбки вытряхнут. А мне Ася поможет. Мы справимся!
Ася откровенно разглядывала старшую Любашину сестрицу. Она знала, что сёстры похожи, но не переставала удивляться их сходству. В день их приезда отёчное, отмеченное страданием лицо Чаргэн было совсем другим. Сейчас же Ася не могла оторвать от него глаз. Каждая его чёрточка повторяла лицо Любаши. Какие же они одинаковые! Даже голоса их были похожи, и порой она не могла понять, кто из них говорит в данный момент, если не видела лица.
Чаргэн тоже с интересом поглядывала на Асю.
– Какие же вы разные! – сказала она однажды. – Совсем не похожи. Но смотрю на вас и диву даюсь, как вы друг друга чувствуете и понимаете. Без лишних слов.
Люба с Асей посмотрели друг на дружку – неужели это так? Они никогда не задумывались об этом. Но со стороны-то виднее!
Через день Любаша повела Асю в церковь помолиться за здравие всех своих родных и близких.
– Глянь-ко, цыганка-то наша как вырядилась! – раздалось за спиной, когда они шли по улице. – Тьфу ты, голодранка! Барыню из себя корчит!
– Чего это они? – удивилась Ася.
– Просто приняли меня за Чаргэн, – пояснила Люба. – Они же не знают, что я её сестра.
– А чего ж они злые-то такие? Что она им сделала?
– Люди разные бывают, Асенька. И не всегда это со зла говорится. Просто они не могут принять того, что выходит за привычные рамки. Как же крестьянка позволила себе одеться по-барски? Ясное дело – чудит. К тому же, цыганская внешность почему-то не внушает доверия людям, – вздохнула Любаша. – Прежде мне часто приходилось страдать из-за этого. Не любят у нас цыган. Боятся. И ещё не зная тебя, люди уже считают, что ты несёшь им беды.
– Тяжело тебе пришлось! – сочувственно проговорила Ася. – Наверное, это очень обидно.
– Поначалу было обидно. А потом я привыкла. Да и не все ведь такие. И эти тётки наверняка ничего худого Чаре не желают. Просто удивлены.
– Ну, надо же! – воскликнула Ася. – Люди вас путают, а корова – нет. Она-то сразу поняла, что ты не Чаргэн.
– Люди верят только глазам, а животные всем своим нутром чувствуют человека, – улыбнулась Люба. – Вот и Пеструха не подпускала меня, потому что почуяла, что я не хозяйка.
