— Мне очень нравятся дварфийские пайки… — пробормотал Морион, дожевывая последний кусочек. — Гораздо вкуснее грибов. Ещё бы иметь при себе их мягкие кровати.
— О да! — подхватила Ксаршей, отряхивая ладони от крошек. — А ещё возникает ощущение, что нас там ждут, и это очень приятно.
— Тебе тоже у них нравится, да?
— Да, — призналась друидка. — У них душевно. На нас уже почти не косятся, и это хорошо.
— Приятно найти место, где тебе рады, где тебя любят и принимают таким, какой ты есть… — согласился Морион. — Скажи, тебе хорошо в своем лесу?
Этот вопрос застал эльфийку врасплох, она немного задумалась.
— Я не знаю другой жизни, — наконец ответила она. — Иногда мне хочется компании, но, наверное, да, хорошо. Там суровые дикие края и чащи, но звери меня любят, им плевать на цвет моей кожи.
— Наверное, я понимаю. Мне тоже хорошо в глуши. Лучше, когда не смотрят и не оценивают, хотя я научился относиться к этому проще. Но, наверное, совсем ни с кем не разговаривать я бы не смог и быстро бы одичал
— Вот я и одичала, — вздохнула Ксаршей. — Лучше ложись спать, иначе мы может проболтать до утра.
Он завернулся в одеяло и по обыкновению быстро заснул. Дыхание у него было глубоким и спокойным, безмятежным, а на сердце у Ксаршей трепетало горько-сладкое щемящее чувство: одновременно очень хорошо и немного страшно, что все это оборвется, как тонкая паутинка, так и не став красивым узором. Однако этот страх не мешал ей наслаждаться уютным мигом. Эльфийка погладила парня по волосам, и он пробормотал что-то невнятное во сне. Хотелось лечь с ним рядом и дышать точно также, безмятежно, не думая, что произойдет завтра. Бесстрашно чувствовать себя счастливой, несмотря на весь этот бесконечный мрак. Может, это и есть самая главная сила: несмотря ни на что сохранять в сердце добро и смелость наслаждаться всеми отпущенными тебе светлыми днями. А ведь она почти поверила в слова Динала и была готова же выбрать другой путь. Стать такой дроу, каких боятся на поверхности и в Подземье, но правда в том, что даже темные эльфы не лишены сердечности. Динал огорчился смерти друга, Шардин проявил мягкосердечие, а сколько еще таких дроу? Подлость не передается с кровью, и за серыми жестокими лицами таятся глубоко несчастные, одинокие и вечно испуганные дети. Им страшно опереться друг на друга и страшно открыть сердце. Разве это сила?
Морион сменил ее на посту, оборвав череду мыслей, а утром разбудил, игриво пощекотав нос кусочком вяленой говядины. Ксаршей несколько секунд смотрела на него прежде, чем взять.
— Что? — спросила парень, откусив от своей полоски.
— Непривычно, — призналась она. — Совсем недавно ты ко мне обращался на вы.
— Считал, что прикасаться к тебе что-то вроде святотатства. Женщины требуют почтительности, со дня рождения и до смерти. А прикосновения оказались приятными… — он задумчиво откусил от своего кусочка. — Наверное, я по-другому посмотрел на многое, осознав свои силы и слабости.
Ксаршей улыбнулась. Вот как… Она тоже осознала свои силы и слабости, приняла их и почувствовала себя, наконец … живой. Наверное, морион — действительно волшебный камень. Он освободил ее от гнетущего страха потери и привел к тому дню, когда она, наконец, осмелилась стать по-настоящему счастливой.
Из пасти злобоглаза раздалось шипение, и он рухнул на землю, рассыпая искры вперемешку с кусками обугленной плоти. Подземный ветер подхватил частички пепла, разнося их по руинам.
— Последний готов, — констатировал старик в ослепительно белой хламиде, украшенной орнаментом из черных кругов. — Можно больше ничего не опасаться.
Он сел на упавшую колонну, болезненно потирая колени. Девушка с темно-серой коже и неровно обрезанными белыми волосами тронула труп монстра острием меча, вызвав очередное облако пепла.
— Что теперь? — спросила она.
— Ждем, — отозвался старик. — Мы пришли рано.
Вложив меч в ножны, девушка села рядом со стариком:
— Рано до чего? До ритуала? Вы же понимаете, что у отца не так уж много времени, чтобы просто ждать!
Последнее она почти прокричала, сжав кулак. Старик положил поверх него ладонь.
— Верь мне, дитя мое, как я верю в безграничность возможностей Энтропии. Корниату хватит сил поддержать твоего отца, но помни, что остальное зависит только от тебя. Ты поняла?
Она кивнула:
— Я готова к тому… что прольется кровь. Я готова… стать медузой…
— Однако что-то терзает тебя, — проницательно заметил старик.
— Да, — неохотно ответила девушка. — Кого принесут в жертву?
— Я не знаю, — качнул головой старик, — но Корниату видней. Если он чего-то не сказал, значит так и должно быть. Не забывай, что только ему доступен весь узор, а наше дело — быть его иголкой и ниткой.
— Что будет после? Я больше никогда?…
Старик кивнул.
— Ты много рассказывал мне об Энтропии… Но каково это служить ей?
— Понимаю твой страх, но служить ей — равно служить неизбежности, самой судьбе. Честь, которой ты удостоишься, несравнима ни с одной другой привилегией.
Глаза девочки алчно блеснули, но она тут же тряхнула головой:
— Я делаю это ради отца и матери.
