«Да и черт с тобой, – внутренне поморщился Демид, ставя подпись. – Только избавь нас от этой компании, а там что хотите, то и делайте».
– Вы ведь понимаете, что должны экстрадировать Корсина в Россию?
– Разумеется. Приятно попасть домой, не так ли?
– Да, наверное, – ответил Демид, не вполне понимая, о чём инспектор толковал.
Нильс опять склонился к бумагам. Не поднимая головы, произнес:
– И не забудьте о погребении. Ровно в три. Всего доброго.
– Ага, всего, – попрощался Свиридов, избавляясь от пустого пластикового стаканчика.
Когда Акимов и Нечаев вернулись, Демид вывел всех наружу. В густом тумане их дожидалось последнее дело, принявшее облик двух свертков в повозке.
6.
Как только двери полицейского участка закрылись, криминальный инспектор Нильс Эрнман поднялся со своего места и вышел из-за стойки. Взяв оставленные моряками ключи, запер парадные двери. Потом встал на цыпочки и убедился, что торцевой ограничитель выдвинут. Немного поглазел на туман за окном. Наконец опустил жалюзи, погасил свет и, точно привидение, поплыл в туманном полумраке к камерам.
Корсин сидел на койке в третьей камере, где ему и полагалось, и пялился в стену. Просто сверлил взглядом зеленоватую штукатурку, точно желал, чтобы она осыпалась. Пахло здесь и впрямь скверно. Обнаружив инспектора, Корсин слез с койки.
Некоторое время ключ упрямился, не желая попадать в уготованную ему замочную скважину. За это время никто не проронил ни слова. Наконец ключ и замок нашли друг друга, и решетчатая дверь отъехала в сторону.
Корсин Вебер шагнул в коридор и уже собрался было пойти дальше, но его остановил Нильс. Инспектор взял оператора за подбородок и впился глазами в его тощую шею. Жаберные щели, тонкие и багровые, покрывала корочка подсохшей крови.
Глаза Нильса в иступленном восторге распахнулись. Он потянул кожу на шее Корсина вверх, и жабры открылись, пустив несколько капель крови. То же самое Нильс проделал и с другой стороны шеи Корсина.
Когда любопытство было наконец удовлетворено, Нильс Эрман погасил в коридоре свет и вернулся в основной зал участка. Там еще раз удостоверился, что ничто не нарушает темноты здания, этой куцей попытки воссоздать океаническую тьму. Перед носом инспектора проскользнула тень. Как только Корсин Вебер скрылся в задних помещениях участка, Нильс повернулся к стене, на которой ничего не было. Даже ориентировок.
То, что он видел, наполняло его восторгом.
То, что он чувствовал, заставляло кипеть кровь.
Хлопнула задняя дверь, но криминальный инспектор не шелохнулся.
Он ждал.
7.
Домики Истада по-прежнему не внушали доверия. Взгляд Демида непрерывно отслеживал любое изменение на улице, любое движение. Как назло, умер последний ветерок. Туман, густой и удушающий, лежал на городке, точно огромный грязный сугроб. Погрузившись в мрачные размышления, Демид не сразу заметил, что к нему обращается Нечаев.
– Демид, послушай. – Нечаев зябко поежился, наматывая йо-йо на кулак. При его крупных плечах это выглядело почти невозможным. – Не мне судить о таких вещах, как порядок, но тот тип из участка поглядывал на Корсина как на родного.
– Вот как?
– Да.
Демид оглянулся. Полицейский участок уже поглотил туман. Истада позади словно не существовало. Реальность утрачивала зыбкость и вновь становилась собой лишь на жалком клочке вокруг Демида и остальных. Он посмотрел на Нечаева. Тот нахмурился и скрестил на груди ручищи. Штормовка закрывала татуировки на предплечьях (в основном готические якоря), но Демид доподлинно знал, что они там.
«Если уж наш Якорь заволновался, то мне и подавно впору завизжать», – заключил Демид.
Он остановился, давая похоронщикам протащить повозку чуть дальше.
– Мне тоже это не нравится, здоровяк. Но в чертовом Истаде всё так странно, что я скорее удивлюсь чему-то обычному.
Свиридов всплеснул руками, показывая наигранное удивление.
– Например?
– Ну, если бы ты, Гордей, вдруг охмелел и затянул «Бескозырку».
Механик насупился, но потом его лицо разгладилось и он пропел:
– «Я тебя, лишь тебя надеваю. Как носили герои. Чуть-чуть набекрень».
Исполнено было до того бездарно, что все рассмеялись. Даже Василь хрюкнул, пытаясь совладать со смехом. Теперь Истад уже не казался таким угрюмым и безнадежно утопленным в сером молоке.
– Эй, на «Гийоме», – позвал из тумана кто-то из похоронщиков. – Мы прибыли на кладбище.
Демид поспешил на дребезжащий голос и едва не налетел на столб высоких ворот. Черные, покрытые капельками, те были гостеприимно распахнуты. «Заходи и занимай места, пока всё не началось», – подумал Демид. Над воротами шла кованая арка. Вензеля на ней складывались в непонятную надпись: «Även de bästa kan göra misstag»1.
Демид подождал остальных и вполголоса спросил:
– Кто-нибудь знает шведский?
– Там что-нибудь про смерть и тлен, – безразлично отозвался Акимов. – Ну или про шоколад и пацифизм. Это же шведы.
Они прошли за вестовыми похоронного бюро на кладбище. Двухколесная повозка здесь казалась гармоничным дополнением туманных лужаек, на которых тут и там торчали надгробия и кельтские кресты.