– Как-то ютился я у одной шведки, – начал Сергей Колотько. Вид у моториста был при этом самый что ни на есть серьезный. – Лезу к ней, значит, с торпедой. Ну, наперевес. А она выставляет ручки, вот эдак, – он показал, как именно, – делает губки сердечком и молвит: «Погоди, красавец Сережа, я не хочу, чтобы тебя посадили».
Все двенадцать человек, включая Родионова, заржали. Серая хмарь кладбища уже не казалась такой недружелюбной, а сам Истад – полным скисших призраков. Моряки, как и команда Демида, были облачены в судовые штормовки.
Родионов еще раз взглянул на сообщение от Марзоева. Глаза сами вычленили фрагменты «взять побольше людей» и «в хреновом городе неспокойно». Старпому почему-то казалось, что где-то в сетях плохой связи бьется еще одно сообщение. Которое бы поставило точку. Или прояснило бы судьбу вахтенного.
– Я, естественно, отшатнулся от мадам, – заявил Колотько, вольготно вышагивая по кладбищу. – Ну, думаю, попалась рыбка, что лишь выглядит как акула, а на деле – только из садка выплыла.
– Несовершеннолетняя, что ли? – уточнил один из моряков.
– Да ты дослушай-то сперва! Я ей и говорю: «А сколько тебе лет, милая? Можно ли твой паспорт увидеть?» Сам-то я ни бельма в этом шведском, зато она по-нашему вполне. Ясное дело, обиделась. На грудь замок из лапок навесила. И говорит: «Я, мол, согласна». А моя-то чукча – не понимаю, о чём речь. «На что согласна, милая?» А она в ответ: «Переспать согласна. Если хочешь, можем обратиться в круглосуточную юридическую службу».
Туман прорезал хохот двенадцати глоток. Родионов тоже рассмеялся, хотя и был уверен, что лишь посмеивается. Вообще-то, Исаченко сам собирался посетить похороны, но Демид своими сообщениями нагнал жути. А капитан был довольно чувствителен ко всему, что могло ему навредить. Даже если только на словах. Так что честь провожать мертвых выпала Родионову. Разумеется, не ему одному.
Из тумана проглянул мрачный силуэт часовенки, и все направились к ней.
– Ну, я так и сел! – между делом повествовал Колотько. – Торпеда, ясное дело, обвисла и ушла на глубину. Думаю, какие юристы? Что вообще происходит? А шведочка всё давит на больное: «Я согласна. Согласна хоть на всю ночь. Теперь тебя никто не обвинит». Я вскочил, вещи – в охапку. Кому ж охота, что б его в чём-то там обвинили! А оказывается, в Швеции нужно получить четкое и ясное согласие от партнерши, если не хочешь прослыть насильником! «Да, мсье, я готова к сексу с вами! Вот подпись!» «Да, дорогой мужчина! Даю юридически заверенное согласие на почитание всех миссионеров мира! А заодно и всех собачек!»
На сей раз хохот был громогласным. Родионову даже стало стыдно. В первую очередь за собственное всхрюкивание, а уж потом за их отношение к месту, которое явно требовало тишины и покоя. Обида мертвых моряков на юмор его не беспокоила. Моряки – они и в загробной жизни моряки.
– Ух, я потом на злюке отыгрался! – Колотько погрозил кулаком туману, после чего смолк.
У часовенки их уже дожидались.
Перед кафедрой стояли два закрытых гроба, обтянутые пурпурными покрывалами с малопонятными узорами. Вполголоса переговаривались священник и местный полицейский. Лицо священника было необычайно белым и плоским, как будто его хорошенько утопили в муке, намереваясь потом зажарить. Одеяния служителя повторяли узоры покрывал: ряды волн, размазанные тошнотворные звезды, асимметричные овалы.
– Кто капитан? – спросил полицейский на безупречном русском.
– Старший помощник Иван Родионов. – Ритуал приветствия требовал, чтобы Родионов пожал им руки, но ему не хотелось. И не в последнюю очередь потому, что гробы были так странно оформлены. – Я уполномочен сделать всё, что легло бы на плечи капитана.
– Хорошо, присаживайтесь. Скамейки протерты, так что не извольте беспокоиться о влаге. Меня зовут Нильс Эрнман, криминальный инспектор.
Матросы с опаской расселись на каменных скамьях. В тумане возникли четыре фигуры. Рабочие с лопатами. Все как один молчаливые, торжественные, с плоскими рожами. Зайдя за последний ряд скамей, они устроили там какую-то возню с землей.
– Поскольку я представляю власть, а еще отношусь к тем, кто владеет русским, – произнес Эрнман невыразительным и скучным голосом, – мне придется подменить отца Ларса Пальме. Пока он будет молиться за души усопших, я по мере сил переведу его молитву. А уж потом наступит ваш черед болтать с мертвецами, прямо как я сейчас.
– Не понял, этот сыч нас трупами назвал? – прошептал один из моряков.
«Мне тоже так показалось, – подумал Родионов. – Но это может относиться и к плохому знанию языка».
Отец Ларс Пальме взглянул в туманное небо и заговорил. Срывавшийся с его губ язык не имел никакого отношения к Швеции. Это понял даже моторист Сергей Колотько, переживший забавное злоключение в постели со шведкой. Загримированный священник клацал зубами и чуть ли не рычал, когда повторял «Йиг-Хоттураг».
Моряки с беспокойством заерзали. У пяти заныли зубы. Еще у одного закровоточили десны.