Гаврюха приехал поздно вечером, весь размякший, счастливый, с бутылкой особенного армянского коньяка в пузатенькой бутылке. Коньяк они решили употребить на балконе, почти в тишине. Спина мало-помалу отпускала. Пантенол все-таки отличное средство. Кожа зудела еще, но не болела, так что в плетеном кресле уже можно было сидеть, особенно если подложить подушки. Летняя ночная тишина была довольно условной, но среди далекого музыкального мявканья с набережной доносился одинокий пронзительный саксофон. Он выпиливал из темно-синего воздуха нечто длинное, причудливое, с трелями и переливами. Гаврюха не выдержал и ушел отсыпаться, а Саша еще долго сидел под вечерним бризом, наблюдал, как серебряная нить саксофонного соло обвивает его голову, и прямо в кресле и уснул, добив до дна пол-литра ароматной, с ореховой ноткой жидкости.
Егоров очнулся с трудом и только потому, что его уронили на землю. На самом деле срочники с повязками санитаров, в нелепо торчащем из-под ремней зелёном пикселе как могли аккуратно поставили носилки с ним на кафельный пол, но для них и сухощавый капитан был тяжеловат, поэтому носилки выскользнули у них из рук и звучно грохнулись. Егоров попытался встать, но резкая боль сразу пронзила все тело. Он застонал, тут же от желудка поднялась омерзительная волна рвоты, и его стошнило вниз, частично на пол, частично прямо на носилки. Солдатам крикнули из коридора, поэтому они снова подняли капитана, выкашливающего из себя желтую пену, и понесли куда-то дальше, где по краям стояли такие же загаженные носилки, кровати, капельницы, сновали люди, ярко светили длинные плафоны на потолке. Как и кто вытащил его из дома, Егоров вспомнить не мог. Была только полная муть, мельтешили люди, и все время было больно. Всплывали стоп-кадры то ли с моря, то ли из юности. Лоджия, кресло в белом чехле, он сам сидит в мягком гнезде из подушек и пьет вкусный коньяк, ночные звезды рассыпаются со звоном в летнем небе…
Капитана внесли в палату и под командные матюки пожилой санитарки в дерматиновом фартуке кое-как переложили в кровать. Егоров с удивлением заметил, что за то время, пока он пребывал в небытии, с него кто-то снял обрывки формы, обмыл и всего перебинтовал. Руки, во всяком случае, были закованы в плотный слой бинтов по самую шею и сильно чесались. Ноги он не видел, так как не смог достаточно высоко поднять шею, но чувствовал их, что не могло не радовать.
Госпиталь был наспех оборудован в районной городской больнице за Батайском. Время в нем сливалось в один серый бесконечный временной промежуток. Егорова кормили с ложечки безвкусной кашицей. Ставили капельницы, переворачивали, мазали резко пахнущей жирной мазью. От утки он отказался категорически и, прилагая чудовищные усилия, на горшок гордо ходил сам. Ярким впечатлением были перевязки. Острая боль неожиданно обнажала в мозгу какой-то конкретный сектор, и сознание Егорова начинало различать несущественные ранее детали.
Он не видел, как из палат каждое утро выносят скукоженные накрытые нечистыми простынями трупы, но вдруг обнаружил, что фартук у санитарки Марины покрыт причудливыми рыжими пятнами.
Окна в перевязочной комнате заставлены мешками с песком, а на каждом мешке красивая чёткая надпись иероглифами. Иероглифы изысканно складываются в приятный узор, и когда их рассматриваешь, возникает фоном высокий голос исполнителя Пекинской оперы.
В углу перевязочной громоздится черная гора одежды, издающая стойкий трупный запах, но Саша не замечает ни ее, ни запаха.
В коридоре постоянный шум – кричит человек, топают сапоги, шаркают тапки, гремит посуда, но шум сливается в один звук и перестает быть слышимым. А среди шума – по радио вальс Штрауса, который никто не слышит, а Саша слышит отчетливо, со всеми скрипичными всплесками, с шумным торжеством венской весны.
В какой-то промежуток времени вдруг в дверях палаты возник полковник Гришаев. Толстые щеки командира покрылись куцей щетиной и опали. Половина головы выбрита. На этой половине все измазано йодом и из-под белого пластыря торчат нитки. Круглый обширный животик пропал. На нем теперь висит бронежилет – и даже не вплотную.
– Егоров! Егоров, ты где здесь? Ты меня слышишь?
Саша поднял руку, свободную от капельницы, и пошевелил пальцами.
– О, красава! Считай, капитан, ты как второй раз родился. Как выжил-то?! Это вообще фантастика. Почти в эпицентре был.
Саша хотел возразить, что если бы он оказался в эпицентре, то не смог бы остаться даже в виде тени, что эпицентр был далеко, километра три от них, и только поэтому ему повезло выжить. Спорить в целом не хотелось.
– Давай, военный, выздоравливай. Доктор говорит, что организм у тебя борется. Подлечишься и возвращайся к нам. Мы тебя ждем.
– А что… у нас тут… – говорить было тяжело. От каждого звука саднило в горле.
– А у нас как в 41-м, немцы прут на танках, бомбят.
– Немц… цы?!
