– А, ты не знаешь ничего? Ну да, интернет же вырубили. В общем, нас отработали ядерными зарядами по всей армии. Ну, ты как бы и сам видел. НАТО официально объявило о старте миротворческой операции всем своим гребаным экибастузом. Наши группировки на Украине в котлах, кто не успел отступить. Парням кирдык скорее всего. Даже не знаю, выживет ли там кто-нибудь. Луганск в окружении, но держится, а в Донецке уличные бои. По Москве, Питеру ракетами отрабатывают, правда, без спецзарядов. Японцы высадили десант на Курилы и Сахалин. Мы им, правда, тоже насыпаем… Да там и без нас весело – беженцы веселятся. В Париже несколько муниципалитетов объявили себя частью Исламского халифата – и там теперь полная жопа, с танками и артиллерией с обоих сторон.
Полковник почесал пластырь, сморщился.
– А дом мой сожгли. Баню почти достроил, беседку поставил, два этажа. Пришли местные, дверь подперли и зажгли. Тесть с тещей, жена, дочка. Там решетки на окнах, так просто не выберешься… Недавно узнал только. Там все дома, где офицерские семьи, так.
Гришаев рассеянно осмотрел потолок, потоптался в узком проходе.
– Меня вот тоже, видишь, на днях клюнуло в голову. Зашивали здесь, да я и заметил твою карточку. Мы ж думали, там все в пепел, а ты вон выжил. Молодец, в общем, Егоров. Живучий, значит. Если там умудрился выжить, то и дальше не пропадешь. Давай, в общем. Связь я тебе оставлю щас, как вычухаешься, позвони. Мобильная сеть пока работает. Сразу соединения не будет, но ты набирай, я позже отвечу. Или Овечкин ответит, ну, по ситуации. Давай, в общем. 113-й сводный отряд, 79-я бригада, мы в Новочеке сейчас. Запомнишь? Выпишут, давай к нам, а то из старого состава только я да Овечкин. Смотри, вот тут я написал, не потеряй.
Полковник наклонился, подсунул под подушку вырванный из блокнота листок, ухватил Егорова своей коротенькой ладонью за плечо, слегка стиснул. Развернулся и вышел, цепляясь автоматом о дверной косяк.
В палате их было шестеро. Все с ожогами и лучевой болезнью. Палата, видимо, была когда-то двухместной или вообще рассчитанной на одного пациента. Стены отделаны кафелем молочного цвета, потолок навесной, с мягко светящимися диодными лампами, своя душевая, хоть и неработающая. Сейчас в палату внесли столько кроватей, сколько удалось вместить, оставив минимальный проход между ними. Сам Егоров лежал в углу, рядом с безмолвным туловищем, лишенным всех конечностей, кроме головы. Из щелей в забинтованном лице проступали багровые, цвета старой говядины куски плоти. Тело не проявляло никаких признаков жизни, но явно было живым, так как его периодически увозили на процедуры, ставили капельницы и выносили утки. Из-за окна, также заваленного мешками с песком, слышна была далекая канонада на севере. Иногда она затихала, но ненадолго. Ночью, когда серая муть в окне темнела, видны были далекие всполохи.
Время не тянулось и вообще не шло никуда. Оно словно бы размазалось тонким слоем по всему объему палаты и застыло. Еда, процедуры, забытье, боль, тошнота. Весь мир уместился в этой череде событий. И не то чтобы Егорову становилось хуже, напротив, здоровье действительно улучшалось. На руках уже проступала новая, розовая кожа, и ими можно было безболезненно шевелить. Сломанные ребра срастались. Тошнота после каждого приема еды уже не мучила. Слабость, конечно, давала о себе знать, поэтому чаще всего Саша находился в полузабытьи и просто наблюдал за образами, непрерывно струящимися сквозь голову. Приходили картинки учебных стрельб, каких-то тренировок, бега по лесу, карты, снова стрельба. Он словно был куколкой, спрятанной в хрупком коконе, беззащитном, лишенном основных органов восприятия, зависимом от обстоятельств непреодолимой силы.
Дальнейший отпуск у Егорова не задался. Дурацкие сны, дурацкий разговор с американцем, стремительно кончающиеся деньги – все это вгоняло в депрессию. Уехавшая к родителям Нина тоже периодически качала ситуацию. Она вернулась на свою старую работу и оттуда регулярно писала ему в Телеграме длиннейшие то любовные, то обличающие посты. Даже мажористый Гаврюха начинал временами выбешивать. В конце концов Саша поменял билеты на ближайший рейс, пояснив приятелю, что срочно вызывают на службу. Гаврюха принял ранний отъезд друга без нытья, но сам решил остаться еще на недельку, поскольку в это время в Питере «все равно нечего делать».
Снова началась служба, потянулись дежурства, дни занятий и дни совещаний, короткие выходные, начальственная фанаберия, бесконечные талмуды отчетов и приказов. Под Донецком вяло шли обстрелы. По оперативным сводкам, хохол пытался накопить резервы и вроде бы ликвидировать проблему Донбасса ровно так, как хорваты ликвидировали Сербскую Краину. Из Кремля увещевали и угрожали «глубокой озабоченностью». Егоров попросился было во временную оперативную группу, но начальство не отпустило, устроив дежурную истерику.
