Я посмотрел на весь экипаж внимательно и, вспомнив Франца, подумал с неожиданным приступом скуки: «Они всегда играют на одну руку? А ты – лох».
Не может быть…
Тем временем в холодную пустоту из домов, стоящих
вдоль дороги, из цехов, с полей,
прервав едва начатую работу, уже выходили люди
с лицами озабоченными, усталыми.
Они поворачивали головы, приставив ладонь козырьком,
становились на цыпочки, вглядывались вдаль,
прижимались ухом к земле, пытаясь заранее
распознать, не идет ли новая любовь —
чистая, взаимная и вечная.
Это мы, Господи! Прости нас!
«Маму любите и папу», – услышал я голос,
совсем мне незнакомый,
и посмотрел вверх.
Мысль о фанере, из которой можно было бы сделать аэроплан и улететь к чертовой матери, нет-нет да и посетит подданного Российского государства. Рядового труженика (а хоть и бездельника), господ среднего достатка и весьма упитанных господ с посадочными площадками за рубежом кормилицы-Родины. Эти знают, куда лететь. А те – нет. Только – откуда.
Воспарить бы над бедными городами и убогими поселками с вторичными признаками цивилизации и лететь, не меняя паспорта, обозревая окрестности в поисках места посильного существования, где были бы не то чтобы рады (так далеко не простирается наша фантазия), а просто замечали – дескать, есть на Российской земле такие бобчинские и добчинские числом миллионов сто пятьдесят без малого…
А малое – это те, кто, собственно, и составляет наше государство: власть, чиновники, начальники явные, тайные, скрытые, политики на откорме, расторопный народец, который раньше других справился с непониманием ситуации и сунул нос в табак, и те, кто вдыхает этот сладкий запах. Немного из культурно-служивого люда, ласкового до такой степени, что сосут столько маток, сколь подвернется. И еще ручные щеглы и заводные чижики, которые чирикают не свое, за корм и приятное оперение… Словом, всякая сволочь. Без обид. Тут мы по В. Далю: «…всё, что сволочено или сволоклось в одно место…» В государство, я думаю. Больше куда?
В государстве этом, отделенном от народца невидимым глазу штакетником, жить сладко, и воровать можно, если делиться, и законы пластичные, как дышло. Правда, убивают маленько. Внутри. Но все же меньше, чем снаружи. Так снаружи и людей вдосталь.
Государство и те, что рядом живут, сосуществуют самостоятельно, и только в период, когда власть в охоту войдет и начнется выборный гон, она вспомнит о подданных, которым надлежит выполнить гражданский долг: подтвердить свою добровольную зависимость от тех, кому они совершенно не нужны.
«И где бы ни жил ты и что бы ни делал, пред Родиной вечно в долгу…» – пелось в песне, слова которой никто даже на время, как в гимне, не отменял. Родина же никакими обязательствами перед населением себя не обременяет, долгов не признает и вины не чувствует, поскольку национальную государственную идею определила: Россия без людей. Только выборщики, электорат, прости Господи, навсегда приготовленный к преодолению печали, но предпринимающий чрезвычайно немногое, чтобы от нее избавиться. Разве что мечтания о фанере.
Будто бы: где ее украсть? Или сработать (есть даже такие).
Автор тоже предавался мечтаниям о полетах. Пустым до той поры, пока в кабинете достойного академика Ю. Рыжова не увидел изображение высокотехнологичной фанеры – «термоплана».
Наполненный теплым выхлопом моторов, плоский тряпичный «мешок» поднимается над землей и висит или плывет. Груза можно взять достаточно: комод с книгами, чтобы читать, и джинсами, чтобы носить, друзей, собаку или даже лошадь, если у тебя есть тяга к копытным.
Словом, лети куда хочешь. «Легче воздуха притом». Наблюдай.
И наблюдаем…
Страна оправдала доверие: она не готова к счастью.
Чернобыль, Чечня, «Курск», взрывы домов, политические и экономические убийства, тотальная коррупция, небывалое вранье, презрительная таинственность пустоты не вызывают интереса у абсолютного большинства обывателей. Их (нас, конечно!) не интересует собственная жизнь. С вялым любопытством мы следим за чужими успехами и достижениями и завидуем или не завидуем больше. Провожаем взглядом…
Может, кто-то виноват в этой апатии, в том, что мы так безропотно принимаем всё, что нам настойчиво предлагают?
Никто.
Никто царит и властвует по нашему, увы, велению; никто владеет и распоряжается от нашего имени страной. Неведомый, невидимый, невнятный.
И раньше было не слабо. То женщина с бородой, то мужчина с хвостом русалки, то говорящий член политбюро – цирк уродов, конечно, но некоторых можно было узнать. А тут – только загадочная функция.