Тогда ночь нас застала в лесу. Вадим нарубил лапника, развел костер, и мы легли спать: он в тепле между мной и Бебкой, а я с краю. До рассвета я мерз и звал дратхаара к себе. Перед рассветом я услышал, что пес проснулся и куда-то убежал, а когда вернулся, охотно улегся рядом со мной. Я его обнял и тотчас весь промок. Он смотался в речку, наверное, за какой-нибудь птичкой, и, жалея сухой и теплый сон хозяина, подлез ко мне обсохнуть.
– Вот, – говорю я Бутчу, – и родственник у тебя плут. Обаятельный плут, как и ты.
Покормив Бутча вновь сваренной кашей (какая разница, кого кормить?), переделав удочки, наладив поплавки и навязав маленькие крючки, я отправился на мостки. Скоро прибежал Бутч, сел на мостки и стал смотреть на поплавок. И тут поплавок дернулся и уверенно потонул. Я подсек и вывел линя, который клюнул на бодрых червей, подаренных Маратом. Больше никто линя в этот раз не поймал. И мы с вернувшимся из Вильнюса, где он живет, Тарасовым, решив, что этот неразумный линь должен и дальше жить как придется, выпустили его в прекрасное озеро Ёди.
Теперь мы точно знали, что там есть линь. А сами втроем,
Володя, я и Бутч, стали ловить плотву,
чтобы подарить ее котам бабушки Лиди.
У нее в этот день не клевало.
А потом пошли делать шарлотку по рецепту,
нарисованному Алиной.
И получилось.
Стенограмма речи ветерана жизни в нашей стране на встрече с современной порослью в красном уголке, из которого, как теперь видно, по ошибке в лихие девяностые вынесли бархатное красное знамя и алебастровых вождей нашего некогда прошлого
Не крутитесь, дети, и выключите айфоны! Я вам расскажу, как меня приняли сначала почти за шпиона, то есть человека без совести, льющего мутную иностранную воду на нашу мельницу, а потом, наоборот, за разведчика, заброшенного «Аэрофлотом» в самое логово Америки.
В мои пионерские годы юная поросль страны хотела быть героями войны и космонавтами. Потом молодежь мечтала стать рэкетирами, потом олигархами (и их женами, если девочки), но теперь самые дальновидные, глядя на то, как они, не очень рискуя жизнью, удачно живут, захотели стать разведчиками, тайными агентами в нашей стране и за рубежом и работать в самой главной организации страны, которую, чтобы не будить лихо, называть по-новому не будем. Органы. Под этим эвфемизмом, это слово (не подсказывай, Сидоров, какой умный!) вроде приличной клички, они все вошли и в любой момент могут войти без стука, или по «стуку», в нашу жизнь.
Сотрудники заведения очень дружны мужской дружбой, хоть бы некоторые из них были и женщинами. Они словно из одного детдома, держатся друг за друга, а за нами следят, обнаруживая наше желание жить без них. Хотя без них мы не жили никогда. Они были всегда, и всегда назначали, кому где сидеть, а кому не надо. Главная вина живых (вы слушаете, дети?) в том, что они, если даже и инфицированы органами и властью, хотят существовать без условного и суммарного КГБ и, что для этой организации опасно, – могут. А вот она без нас – как раз никак. Мы нужны им, чтобы они за наш счет берегли от нас власть, хотя на нее никто и не посягает. Кому не в лом всю жизнь ишачить на галере?
Но тот, кто пробрался на эту галеру, сразу и стал ее охранять от подданных, классифицируя людей на манер естествоиспытателя Карла Линнея, определяя врагов режима. А режим, дети, правильно, – это и были они.
Правда, раньше (не разговаривайте, это важно!) над ними была партия. Время от времени мудрый Сталин (нет, Сидоров, он бандитом был только в молодости, а потом даже носил девочку Мамлакат на руках) тоже их расстреливал. Ежова там, Ягоду… Он бы и Берию замочил, но то ли затянул с этим делом, то ли Лаврентий Павлович его опередил.
Вы, дети, с младых ногтей числитесь в подозреваемых у нашего государства. От вас оно ждет нехорошего и поэтому дурит головы обещаниями рая и угрозами зарубежной напасти. Между тем вот уже семьдесят пять лет никто не посягал на наши границы. А мы очень даже прохаживались по чужим землям.
У нашего государства раньше было два основоположника – Ленин и Сталин (нет, Сидоров, теперь ни одного). Они не любили друг друга и по-настоящему объединились на некоторое время только на Красной площади, возле катка.
Один из них так и лежит в качестве вещественного доказательства вечности своего учения. И посетители, не всегда представляя его роль в их жизни, глядя на замечательную работу патологоанатома Владимира Петровича Воробьева и биохимика Бориса Ильича Збарского, все-таки узнают его по памятникам и констатируют, что объект качеством превосходит египетскую мумию, лежащую в Эрмитаже, в которой просто никого не узнать.
Второго из мавзолея вынесли, хотя он нашему населению ближе, чем Ленин, поскольку уничтожил и упек в лагеря больше людей – во имя повального счастья, – чем оставшихся на свободе.