Эти два неглупых и ловких политических авантюриста, придя к власти, немедленно создали и усовершенствовали Чрезвычайную комиссию для санации общества, то есть уничтожения не согласованных с ними граждан. Как кому жить, решал не Бог и не сам человек, а группа корректировщиков нашего генофонда.
Есть такая работа, дети, и в героическом прошлом, и в суровом настоящем, и в светлом, боюсь, будущем – Родину зачищать. От всякой мерзости.
Вероятно, дети, я и был такой мерзостью. Хотя меня порой и принимали за героя невидимого фронта. А я, дети, не опровергал подозрения.
Образ секретного сотрудника так не вязался с моим собственным, что было очевидно: этот точно шифруется под идиота. Но я, дети, вовсе не прикидывался любимым героем, описанным Гашеком.
В шесть часов утра в нашей коммунальной на десять семей квартире раздался звонок. Темными узкими коридорами между выгороженных комнат я в трусах пошел открывать дверь. На пороге стояли два одинаковых, как патроны одного калибра, средних лет мужчины в темных бобриковых пальто и ворсистых, дешевого фетра, серых шляпах. Порог они не переступали.
– Одевайтесь, поедем с нами.
– А что сказать папе с мамой? (Говорю же, идиот.)
– Скажите, что на комсомольское собрание.
Когда я вышел, они аккуратно взяли меня под руки. На Пушкинской, у соседнего дома, стояла темно-бежевая «Победа».
На заднем сиденье, расположившись между ними, я решил для знакомства завязать разговор.
– Ну, – сказал я, – на улицу Карла Либкнехта – или (что мне казалось одним и тем же) на Розы Люксембург, в областное КГБ?
Мне восемнадцать лет, на дворе 1957 год. Опыта страха не было. Только интересно, что дальше хрущевская оттепель помаленьку отходила.
Но я об этом не знал.
Хотя вообще-то знал немало. Все-таки обучался в Институте физкультуры. Нормальную анатомию знал на уровне мединститута, поскольку занимался в анатомическом кружке и даже помогал доценту Радзиевскому пилить по
Нормальную физиологию знал и любил до такой степени, что на спортивные сборы брал с собой учебник, чтобы понять поистине божественную конструкцию, которую мы из себя представляем.
Знал друзей по двору, товарищей – пловцов и ватерполистов, актеров, живших в нашем дворе и игравших в театре Леси Украинки, воров знал из проходного и стиляг. Они под каштанами тихой Пушкинской (в одном квартале от Крещатика, между гостиницами «Интурист» и «Украина») улицы покупали шмотки у иностранцев.
Ну вот и все мои дела. А между тем главной задачей нашего государства было и остается возбуждение в подданных непреходящего чувства долга и подозрения в том, что в чем-то все-таки ты виноват. А в чем? Что они знают, эти двое, и куда меня везут? Да, на Розы Люксембург все-таки.
И тут же комната (без решетки), карандаш, бумага и указание – пиши. О своих друзьях. А у меня были прекрасные друзья.
«Боря Орлянский, после того как учительница географии Серафима Степановна Шишкина поставила ему кол за то, что он из пяти континентов назвал всего три, вскочил на окно и потребовал изменить оценку на тройку, иначе он спрыгнет с четвертого этажа на улицу Ленина. “Прыгай!” – сказала Серафима Степановна. И Орлянский прыгнул. Но Орлянский знал, что окно выходит на балкон, а учительница не знала. Это была жестокая шутка с обмороком».
Я маялся: зачем я здесь и кого еще забрали в шесть утра на «комсомольское собрание»? Один раз даже оробел. В комнату резко вошел человек без кителя, в одной нижней рубашке с длинными рукавами, в сапогах, галифе и с пистолетом в открытой кобуре.
– Ну, Черняев, мы знаем о тебе всё.
Наверное, знали действительно всё, кроме того, что я не Черняев. Но я понял, что мой друг Эдик тоже здесь.
– Фотографировал мост Патона? (Это такой же секретный объект, как в Москве Крымский мост.)
– Это не этот, – изящно поправил хозяин кабинета.
Который в нижней рубахе с пистолетом взял со стола листок с описанием истории с Орлянским и, не глядя на меня, сказал:
– Он что, идиот?
Я скромно потупился.
Оба вышли, а я остался сидеть до глубокого вечера, когда открылась дверь и меня повели, не прикладывая рук, в кабинет, видимо, начальника.
Кабинет был длинный. Как тот, что в фильме «Конформист» Бертолуччи. Хозяин жестом пригласил меня к столу, расположенному в дальнем конце, а с другой стороны у входа на диване сидели разведчики человеческих душ и рассматривали самодельные черно-белые фотографии в порнографических альбомах, которые в электричках продавали цыгане.
Несмотря на то что цыганское творчество меня заинтересовало, я проследовал к столу, где ласковый начальник, пожурив за неразборчивость в выборе друзей, посоветовал мне быть осмотрительнее и, главное, никому, и в особенности в Институте физкультуры, где я учился на первом курсе, не говорить о своем визите к ним, чтоб не возникало лишних вопросов у администрации. Знает, мол, какие они настороженные.