– Да, – сказал вежливый доцент, – смею заметить, не только любопытно, но и чрезвычайно интересно…
– А хотите, оставьте адрес, и мы вас подпишем на него?
– Вотужхер! – ровным голосом сказал доцент, не отрываясь от текста.
Востоковед Володя, заподозрив во мне тайную функцию, хоть и не был в ней убежден, более не волновался на мой счет. Разве только когда меня задержали при посещении Белого дома за запрещенное там фотографирование. В этот момент его доброе и озабоченное сердце ёкнуло. Этого еще не хватало.
Осмотрев мой ФЭД с отечественным широкоугольным объективом «Руссар» и подивившись, сколь совершенна советская фототехника, охрана доброжелательно не изъяла пленку, а даже разрешила выйти на балкон, чтобы я мог поприветствовать замерших в ожидании провокации спутников, воспринявших поднятую руку как жест прощания. Опять балкон, как в случае с Орлянским, и шутка не из добрых.
Знаете, дети, когда тебя принимают за другого, это иногда позволяет сохранить твое собственное лицо в неприкосновенном запасе.
В городе Спокане я жил вольно, часто пропускал собрания делегации. Кроме очень популярного среди посетителей ЭКСПО советского павильона я снял огромное количество пленок, которые если сегодня кому и интересны, то лишь американцам. Однако чувствовал себя членом коллектива. Коллектив же, полагая, что у меня есть задачи поважнее общения с ним, жил своей жизнью и не учитывал меня настолько, что в День независимости США, четвертого июля, уехал раньше договоренного срока на праздник, проходивший на стадионе в сорока километрах от города, будучи уверенным, что оставил меня грустить в Спокане. Но тут к нашей гостинице подъехал автобус с юными барабанщицами в киверах, красных доломанах и коротких юбочках. Они любезно довезли меня до стадиона и высадили у закрытых ворот, за которыми ярко светились прожектора и звучала веселая музыка.
Начальник охраны в многоугольной полицейской фуражке принял подарок в виде кожаного тисненого литовского бумажника с невиданными раньше рублем и визитной карточкой корреспондента советской газеты, открыл калитку и велел помощнику передать всем постам, что этот русский с черной фотосумкой может ходить всюду.
Мое появление на поле возле цветастого монгольфьера и брожение среди праздничных оркестров, хоров девушек в коротких юбках и парада старых (ах, дети!) американских автомобилей вызвало в сорок втором ряду трибун, где сидела наша делегация, изумление: «А этот откуда?»
Но тут погасили свет, и фейерверками зажглось слово «Olga!». Стадион встал. Это встречали приехавших на праздник советских гимнасток во главе с Ольгой Корбут, популярностью тогда в Штатах превосходившей президента США, который, правда, готовился к импичменту.
Местные корреспонденты бросились к скамейке с гимнастками.
Но вместе с девочками на поле вышла женщина в костюме, видимо, востоковед, и запретила гимнасткам отвечать на совершенно безобидные вопросы провинциальных американских журналистов.
– Помоги! – попросил меня Боб Райт, с которым мы познакомились в «Споканской правде». – Для нас Корбут – это сенсация.
Я подошел к даме и на чистом русском языке сказал, что Ольге надо поговорить с журналистами.
– А почему я должна… – начала дама, но я перебил ее и громко на ухо сказал:
– Если я здесь, на поле американского стадиона, говорю вам по-русски, что это интервью в интересах нашей страны, значит, его надо дать!
Господи, откуда это взялось у меня?
– Слушаюсь, – сказала дама и встала со скамейки.
Домой меня подбросил благодарный Боб, на прощание подарив не новую, но в приличном состоянии пластинку Дэйва Брубека Take Five. И музыкальный Коля Караченцов после моего рассказа напел непростую тему великой джазовой композиции.
Улетали мы из Нью-Йорка. Впереди был целый день, и выпить (это вам неинтересно, дети, но надо говорить правду) было нечего. Совершенно. И тут на глаза попалась афиша ансамбля Моисеева. Я спросил приветливого востоковеда, не знает ли он, где квартируют танцовщики, среди которых были жена знакомого Ира Возианова и другая Ира, у которой тоже могла быть заначка.
– В «Шератоне», – сказал Вова. – Я собираюсь туда к своим апээновцам. Пойдем, они-то знают, где твои знакомые.
– А как мы их найдем?
– Увидим.
В роскошном «Шератоне» на втором этаже шел какой-то прием: мужчины в смокингах, дамы в длинных платьях. Тихо играла музыка. Мы прошли мимо открытых широких дверей и оказались в коридоре, по которому с большой кружкой с торчащим из нее кипятильником шел неяркий человек в темно-синем тренировочном костюме с вытянутыми коленями.
– Ну вот! – сказал Вова, и они обнялись.
– Это корреспондент. Он с нами приехал. Понятно?
Молодой человек кивнул и проводил нас в свой номер. Там сидел человек пожилой. Он давно закончил бы свою деятельность, но Игорь Александрович Моисеев привык к нему, и к тому же он был постоянным партнером в его пристрастии к нардам.