– Это корреспондент, Володин знакомый! – со значением сказал молодой, и пожилой, кивнув, стал убирать со стола огромный ватманский лист, где была нарисована схема номеров с фамилиями жильцов и цифрами – видимо, часы приходов и уходов.
– Он Возианову ищет.
Пожилой посмотрел на ватман и сказал:
– Четыреста двадцать восьмой. Они только что пришли.
Я засобирался, но Володя остановил меня.
– Давай по рюмке. Столько шли… У вас же есть?
Молодой отвернулся к стене и набрал номер.
– У нас здесь посторонний… гость. Принеси что-нибудь? Ну давай.
Я с интересом смотрел на дверь, ожидая взглянуть на «своего человека» в ансамбле. Однако после стука дверь приоткрылась, и в щель протиснулась рука с четвертью бутылки «Хеннесси». Молодой взял коньяк и закрыл дверь.
На этикетке бутылки я увидел такую же руку, только лежащую, точно она с алебардой высунулась из гроба по поводу прихода нежелательного гостя.
Выпил я в номере у двух Ир без напряжения. Подумал, что на ватмане в ячейке знакомых плясуний появилась фамилия посетителя, и понял, что жизнь человека-невидимки лишена романтизма…
Многие записавшиеся в органы (это эвфемизм, дети)
мечтали стать шпионами, разведчиками и бойцами
невидимого фронта, но среди них были и неудачники:
эти становились пастухами в зарубежных поездках,
уличными топтунами, президентами страны или крупных
нефтяных компаний и всю жизнь переживали,
что их раскрыли и не быть им похороненными
на Кунцевском кладбище рядом
с предателем своей
Родины
Кимом Филби.
Владеть правом голоса и пользоваться этим правом в нашей стране – разный груз.
Можно захватить территорию, финансы, недра… Можно взять в плен культурные ценности. Население можно поработить. Многое можно, но язык, как и выраженную им мысль, завоевать нельзя. Он свободен.
Из него возродится все остальное.
Временные (хотел написать «увы», потом подумал и понял – дурак, это же благо) правители подчиняли и подчиняют себе всё доступное. Пытаются полонить и язык, поскольку в нем таится реальная опасность. Значение слов даже спецслужбы, с избытком разведенные в государственном питательном бульоне, не в состоянии изменить. Но поскольку обойтись без русского языка нельзя, его пытаются приспособить для нужд режима, изуродовать политической имитацией, скомпрометировать поделками официальных речей, мусором телешоу и внедрением сленга в бытовое общение.
Но он сбрасывает шелуху.
Язык показывает язык и отбирает в постоянное пользование слово, проверенное русской литературой, народными традициями, или аккуратно ассимилирует иностранные термины, коль наших нет.
Мы читаем Пушкина и Гоголя, как современников, не напрягаясь. И это счастье!
Как и то, что язык имеет разные голоса.
Юрий Левитан для целого поколения владел главным радиоголосом общего пользования после того, как у населения страны отобрали немногочисленные приемники, оставив радиоточки, исключающие инакослушание. «От советского Информбюро…» И дальше – что там на фронтах. Или полях. Если мир.
Этот голос принадлежал всем, однако я знал человека, который легко его приватизировал.
– Юрий Борисович! – говорил в телефонную трубку живой и остроумный, несмотря на элегантный костюм и галстук, корреспондент иностранного отдела старой «Комсомолки» Евгений Кубичев. – Это Женя, друг вашей дочери…
Он быстро передавал трубку кому-нибудь из нас.
– Дочери не-ет дома-а!!! – раздавались в трубке неповторимые модуляции государственного голоса, и мы в награду за этот аттракцион шли угощать Кубичева «Праздроем» в буфет газеты «Правда» на пятый этаж. Потом там перестали продавать пиво, трюк с Голосом утратил для Кубика привлекательность, и ему пришлось признать, что, несмотря на любовь вождя, с которым, по слухам, голос Левитана имел аудиенцию, образцом русского устного языка считался не он, а Ольга Высоцкая, проработавшая диктором на московском радио шестьдесят лет.
Я помню многие голоса того времени, хотя голос невозможно представить (как запах), но легко узнать спустя годы.
Диктор произносит слова, но не производит их. Он, как артист, доставляет слушателю текст, независимо от того, разделяет он его содержание или нет. Разница в том, что чужой язык на сцене прилипает к герою выдуманному, а в репродукторе – к человеку реальному.
Сам он обладает голосом (порой красивым), но права голоса (даже собственного) у него нет, что роднит его со слушателем, который большей частью внемлет тому, что ему говорят, и это вытесняет из сознания собственный язык, создавая условия для общей немоты.