Телефон был отключен. Общаться с кем-либо запрещено. Цель приезда не ясна, но было понятно, что он не арестован.
Тут Синявский, с которым мы сидим на кухне его квартиры в «динамовском» доме на Башиловке, делает фирменную паузу, в которой я успею вам рассказать, что был знаком с великим футбольным комментатором с первых послевоенных лет, когда он приезжал в Киев на принципиальные матчи. И с крыши главной трибуны уютного стадиона «Динамо» вел положенные тогда репортажи о последних пятнадцати минутах игры. Микрофон отца, который после ранения не мог выходить на сцену и подрабатывал на киевском радио, рассказывая о матче на украинском языке, стоял в десяти шагах от Синявского, и я бегал, слушая вживую то одного, то другого. Может, память о киевском пацане на крыше подвигла его рассказать историю, которую он доверял не всем.
Вечером шестого ноября охранники привели его на станцию «Маяковская», где проходило торжественное собрание, посвященное двадцать четвертой годовщине Октябрьской революции. Там его подвели к секретарю ЦК ВКП(б) и московского горкома Александру Щербакову, который сообщил Синявскому государственную, тщательно охраняемую от врага тайну: завтра утром на Красной площади состоится военный парад. На трибуне Мавзолея будут товарищ Сталин и ленинское политбюро. Вести репортаж (прямой, понятно, других не могло быть) об этом важнейшем в истории страны событии поручено военному радиожурналисту Вадиму Синявскому. Никаких дополнительных сведений о параде он не получит в связи с особой секретностью. В помощь ему определен глава радиокомитета с биноклем.
До рассвета их привезли к выходу из ГУМа на Красную площадь, где в углублении стоял деревянный помост с микрофоном.
Шел снег. Видимость была скверная. В бинокль можно было смутно различить войска, стоявшие у Исторического музея. Об их движениях глава радиокомитета с биноклем рассказывал на ухо Синявскому, а тот вплетал нашептанную информацию в свой репортаж. Его голос разлетался по всему миру. Без купюр. Когда на площади пришло время говорить речь, он едва удержался, чтоб не сказать, что к микрофону подходит принимающий парад, как это бывало прежде. Однако у микрофона стоял не Буденный. Сталин. Несмотря на наличие у обоих усов и скверную видимость, сомнения не было. Репродукторы, установленные в разных концах площади, накладывали звук друг на друга. Речь была слышна неотчетливо.
Эхо создавало эффект лая, но этот образ у Синявского, даже в его упрятанных от всех мыслях, не возник. Отработал он хорошо, о чем сообщили в радиокомитет, но на фронт из «Пекина» не отпустили.
Через неделю после парада его с «партнером» вызвали в Кремль. В Свердловском зале была выстроена из фанеры и выкрашена под мрамор центральная часть трибуны Мавзолея с настоящим микрофоном. В зале, кроме работников радио, настраивали свою аппаратуру документалисты.
Небольшая заминка произошла, когда кто-то из киношников пожаловался вышедшему в зал Сталину на коменданта, который не разрешает открыть окна, чтобы выстудить зал во имя правды фальшивой съемки.
«Когда вы говорили на площади, изо рта шел пар».
Окна открыли, но с паром дело не случилось.
После того как все приготовились, Сталин подошел к Синявскому и спросил, нет ли у него отпечатанного текста речи. Нет, он ее помнит наизусть, но на всякий случай. (Все-таки!) Текст был. Правда, извините, не на гербовой бумаге, а на простой, как сказал глава радиокомитета, присев и хлопнув себя руками по бедрам: «Ку!»
Сталин с листками взошел на фанерную (под гранит) трибуну и произнес речь.
Готово? Готово!
Ан нет!
– А вы не могли бы повторить финальные две минуты? – сказал кто-то из операторов, этих пролетариев кинематографического труда. – Мы пишем звук киноспособом, на пленку. Седьмого ноября было холодно, вы говорили быстрее, и мы уместились на одну часть. А здесь тепло.
В наступившей тишине никто арестован не был. Автору речь нравилась самому. Он прочтет ее еще раз целиком, а вы (тут в воздухе повисло какое-то определение) включите аппаратуру, когда надо.
– Ну, теперь-то всё? – спрашиваю я Синявского, сидя у него на кухне, за столом, где стоит… А как вы думаете – столько лет не виделись.
Нет, не всё. Сталин выходит из-за трибуны, подходит к Вадиму Святославовичу и спрашивает: «Товарищ Синявский, у меня сильный акцент?»
– Что я должен сказать, чтобы не соврать и не обидеть? Он же умный человек и все про себя знает.
– И… (Вадим Святославович, ваше здоровье!) Что же вы ему сказали?
– Акцент у вас есть. (Не соврал.) Но народ вас поймет! (Тоже честно.)
«А в этом я и не сомневаюсь!» – поглумился Сталин и скрылся в двери, из которой немедля вынырнул начальник его охраны генерал Власик и прокричал: «Ну вы, мудаки! Напишите, какая нужна аппаратура, чтоб товарищ Сталин по два раза не повторял исторические речи».
Так через Аляску из Америки привезли в СССР первые профессиональные магнитофоны, положившие конец вольному устному русскому языку в нашем несвободном и от достоинств (вспомним хотя бы «Театр у микрофона», «Клуб знаменитых капитанов», «КОАП») радиоэфире.