Голос еще производит звуки и даже складывает их в слова, но смысл их более не проверен языком, которым он читал стихи и прозу (если попались достойные учителя) и умные сказки (если повезло с родителями). Казалось бы, ты навек должен был впитать внятный язык слов как основу национальной и мировой культуры, выполняющую кроме радости осознания себя посильным участником истории еще и функцию непроходимого барьера от пошлости заискивания перед могуществом силы власти и приседания перед ней, которые, впрочем, уживаются с тайным ожиданием злорадства от неминуемого падения действующего авторитета. Не дождетесь.
Пассажир в метро видит в руках у соседа на первой странице «Правды» траурную рамку и глазами немо вопрошает с надеждой: кто, мол? «М-м-м… – с огорчением мотает головой сосед. – Корвалан».
Анекдот из недавнего прошлого, но оно еще не пришло.
– И что же? – спрашивает друг Собакин, которому не терпится внести в разговор какую ни есть современную оптимистическую ноту. – Covid‐19, получается, выполняет функцию государства: порождает тихий устойчивый страх и борется с ним презрением граждан к собственной опасности… В полной, можно сказать, тишине, несмотря на обилие плавающих на поверхности слов. Тот, кто переболел вирусом, точно знает, что он есть. Остальные не склонны верить, поскольку в лагерях и тюрьмах не сидели. Они-то и ставят памятники беспамятству.
– Какая здесь связь между голосом и языком, Собакин?
– Строго говоря, какая хочешь, но зачем же быть строгим к самому себе. Позволь мне предъявить листок общения для возможного будущего.
Представим, что целое государство в один момент онемело. (Предположительно, от безграничного вранья.) Русский язык, живой и богатый, устал от некорректной эксплуатации и хамства (о, эти чудовищные ударения, эта интонация…) и, поблагодарив за внимание, а скорее всего молча, покинул устную русскую речь, оставив возможность нам думать про себя словами.
Все совещания, согласования, брифинги, собрания, толковища, объяснения, терки, диспуты, лекции, семинары, признания и непризнания закончатся, не оставив следа. Телевидение превратится в бессмысленную и глупую затею, каковым оно, собственно, и было при жизни языка. (Если помянуть почившие всякие ток-шоу. А как они выживут в молчании? Разве балетными па?)
Ни один даже разумный, если такой случился, думский закон, или указ правительства, или намек администрации прозвучать не может.
Популярные среди избранной для этого молодежи идеологические сборища, и без того лишенные смысла (не только на Селигере), превратятся, в случае, если государственные деньги уже выделены и должны быть растрачены, в веселые, пусть и безмолвные, посиделки и полежалки, в чем и обнаружится их истинный смысл.
Попса «погибнет безвозвратно навек, друзья, навек, друзья, но все ж покуда аккуратно пить буду я, пить буду я».
В театрах в программках напечатают содержание пьесы, которую актеры будут играть безмолвными губами, языком, зубами и внутренним миром. Двадцать пять процентов разрешенных пока зрителей в прогрессивных спектаклях вместо недостающей одежды персонажей (или вместе с ней?) получат возможность увидеть на экранах текст, тот самый, который обнаженные актеры (и актрисы) с грязными пятками имели в виду. Это может подвинуть передовой отряд интеллигенции опять учиться читать.
Ежегодная встреча Президента с Думой и Федеральным Собранием будет изящно смотреться на языке жестов, если докладчик и зрители скоро овладеют им. Но на первых порах по упрощенной, но доходчивой методике послание может выглядеть в виде согнутой в локтевом суставе правой руки, кисть которой собрана в кулак как символ единства прогрессивных сил, в то время как левая ладонь лежит на бицепсе, символически показывая, что только объединением в сотрудничестве двух рук – народа и партии – мы разогнем то, что загибали поколения наших бывших руководителей.
Все большие деятели партии и правительства читали в микрофон по написанному, утвержденному и одобренному. Даже речи вождя, которые изучались как классика жанра и цитировались, были написаны на бумаге. (Хотя он обладал уникальной памятью и ни одного доброго слова о себе не забывал. Это к слову о памяти.)
А между тем в нашем недавнем мясопустном прошлом был человек, который в прямой эфир, а не со звукозаписывающих устройств, свободно говорил по-русски свое. И назывался он в нашей в стране, замученной подозрениями и доносами, футбольным комментатором.
Вадим Святославович Синявский был человеком, имевшим такое право и, что важнее, пользовавшийся им. Видимо, честная лояльность (такое возможно) фронтовых репортажей, отвага, отсутствие истерического пафоса породили доверие к этому скорому и грамотному голосу, говорящему на хорошем русском языке.
Шестого ноября утром его привезли в Москву с передовой и поместили в энкавэдэшное крыло гостиницы «Пекин» под охрану двух офицеров.