Голосу и русскому устному Вадима Святославовича верили, а то, что слушатель произнес «патриотические», имея в виду «профессиональные», так, может, он, несмотря на его навыки в языкознании, думал, что это одно и то же. Эти два понятия с его нелегкой руки продолжали и продолжают путать не только комментаторы и спортивные поводыри.
С приходом телевизионных трансляций время Синявского ушло. Ему скучно было повторять голосом то, что и так видно, а самому «конструировать» игру уже не удавалось. Приходилось работать под неусыпным оком зрителя. Это была не его вахта. А футбол еще был…
Идеология и пропаганда в нашем футболе (исключительно в футболе, понятно) часто опережают разум. Сборную и тренерский штаб разнесли за второе место в первенстве Европы шестьдесят четвертого года, где наши в ранге чемпионов (!) проиграли в Мадриде в финале хозяевам 1:2 в присутствии (ты, Господи!) генерала Франко на трибуне.
Постепенно Вадим Святославович растворился в эфире, куда пришли другие, порой артистичные, бойко пользующиеся вполне грамотными устойчивыми словосочетаниями и усвоившие, что «профессиональное» и «патриотическое» – вполне приемлемые для выживания синонимы. К счастью, не все, но парадокс в том, что голосов тех, кто воспользовался своим правом голоса, мы уже давно лишились на главных телеканалах.
P. S. Этот текст написан на бумаге. Пристрастия и ошибки в нем
мои, но я на правах старого знакомого Вадима Синявского
полагаю себя обладателем права голоса. Даром что слова
произнесены буквами, а не звуками.
Впрочем, обладать правом
и воспользоваться им —
разный груз.
Это то, чего не ждешь и что не выбираешь. Подарок. Жизнь, любовь, первая ручка «Паркер», новые часы, которые показывают то же время, что и старые, любимая немедленно картина друга-художника, дорогая рубашка, которую ты никогда не наденешь, престижная бутылка виски, которую тоже можно передарить, машинка фирмы «Сименс» для резки хлеба заданной толщины, в уже четыре раза заклеенной скотчем заграничной коробке, потому что хороша как переходящий бессмысленный подарок, восемнадцатый шарф (потому что «он носит») и многое другое, что частью оседает в твоей жизни, частью продолжает путешествие в виде материального знака внимания от одного именинника другому.
Мы с Георгием Николаевичем Данелией выделили в подарок две очень хорошие авторучки (ими, как правило, не пишут) и дарили их друг другу попеременно, получая удовольствие от внимания и от того, что подаренная дорогая вещь не бессмысленна и не попадет в руки тому, кто не понимает и не оценит ее.
Однажды я принес ему в дар отличный черный «Вотерман» с позолоченным пером. Он поблагодарил и спросил:
– А где та итальянская ручка из поделочного камня с резьбой, которую я тебе подарил на семидесятипятилетие?
– Я подарил ее нашему другу, замечательному актеру Гоги Харабадзе, на его семидесятипятилетие.
– Хорошо! – сказал Данелия. – Надеюсь, ты не выгравировал на ней посвящение? А то Гоги не сможет подарить ее кому-нибудь достойному на его юбилей.
(Этот текст я пишу тем самым черным «Вотерманом», подаренным мною Георгию Николаевичу на восемьдесят пять лет, который он передарил мне на восьмидесятилетие.)
Подарок доставляет радость избавления дарителю. Мгновенное осознание того, что ты доставил недолгое удовольствие (это как импульсивная покупка ненужной вещи) приятному тебе человеку, создает иллюзию осмысленности твоего поступка и необходимости даримого предмета тому несчастному, которому предназначен.
По мне, самый ценный подарок – это знак внимания, выраженный в поступке, для реализации которого ты приложил свои труд и умение.
Дети понимают в подарках больше взрослых и радуются им искренне (потому что часто обретают то, чего у них еще нет). Они с радостью изготавливают самостоятельные презенты, которые родители будут хранить долго. Рисунки, корявые куколки, самодельные стишки. Эти вещи – самые важные, потому что они – знаки продленного внимания. Подарок надо изготовить и прожить. Это время и усилия. Вспомнить о таком подарке к сроку – мало. О нем надо помнить.
Патриарху-Католикосу Грузии Илии II, поэту, художнику, композитору, нашему старому и мудрому знакомому, грозило восьмидесятипятилетие и одновременно сорок лет его патриаршества. Дата!
Год, когда он возглавил Грузинскую православную церковь, я как раз помню, поскольку мы доброй компанией на машине «москвич», вызывавшей сочувствие к владельцу не только в Грузии и именуемой в этих местах «азликом» (АЗЛК), ехали щадяще трезвые на кахетинский храмовый праздник Алавердоба. Со всей Алазанской долины семьями и компаниями приезжали кахетинцы к огромному старинному храму Алаверди, расстилали скатерти, расставляли простые в этих местах закуски: сыр, зелень, дедиспури (материнский хлеб), холодную отварную домашнюю курицу – дедали – с ткемали, хашламу, вино, чачу – и ждали окончания службы.